А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Тайна жжет всякого, несправедливость волнует и возбуждает. Несколько зэков рассказали мне про Любовь Слизку. Почти шепотом, оглядываясь. Дескать, была она, до того как его убили, подругой вора в законе, подмявшего под себя весь город, Чикуна. И что будто бы бывало сидела она и ждала его в подсобке ресторана, где у Чикуна был штаб. Называли и ресторан, да я не упомнил какой. На меня это тайное разоблачение не произвело должного впечатления. Активные женщины обязательно попадают в подружки разных замечательных людей, а крупные воры – люди незаурядные. Правдива ли эта история про ожидающую Слизку? Несколько разных людей мне рассказывали, возможно, история правдива. А может, нет… Ну вот, мы сидим с Хозяином, разглядываем друг друга. Оба прожженные, то есть умудренные опытом жизни. Он много дерьма о людях знает, всех, кто с докладными на лучших друзей приходит, выслушивает. А я удивительные вещи о людях знаю и грязь, но и высокие души есть, и знаю даже, что и низкие души бывает вдруг проявляют высокие порывы Сидим, сверлим друг друга взглядами в лоб. Он мне лапшу на уши не вешает, и я ему нет…
Где-то за пару дней до моего освобождения Хозяин, впрочем, меня неприятно удивил. Ну, во-первых, у меня увели тетрадь, где я записывал крайне осторожно лагерную жизнь. Без его разрешения этого сделать не могли. В такой кроваво-красной колонии… Никогда ни один зэк, ни один завхоз не осмелится по отношению к такому специальному зэку, как я… А еще он решил меня за глупого все-таки принять – послал на экскурсию (Антон повел меня) в нашу столовую, за кулисы столовой. И там мощный завхоз столовой и такой же крепкий его помощник показывали мне, как пекут хлеба, и долго говорили про калории и килокалории, заверяли в калориях на килограмм… Эх, полковник, зачем же вы, полковник, испортили взаимопонимание! Да я же, полковник, даже любимых женщин, как лазером, насквозь видел, а вы мне эту пошлую ложь напоследок преподнесли. Нехорошо, нехорошо, полковник… За кого же вы меня держали в эти последние дни? За зеленого огурца какого-то глупого. Тогда как я – зеленая мазь на руках Божьих.

XXVI

В заготовщики я попал естественным образом. Увидел свою фамилию в расписании. Так получалось, что раз в неделю каждый из нас попадал на дежурства. Заготовщики в столовой – лишь один вид дежурства, другой – дежурный по пищёвке, то есть в пищевой комнате, еще один вид – дежурный по отряду. Тщательно вычерченные руками Карлаша расписания дежурств висят у нас в коридоре на стене у пищёвки.
Что должен делать заготовщик? Их обычно три-четыре, но могут привлекать и помощников. Старшим заготовщиком был зэк дядя Вася, пожилой мужик, он освободился дней на десять раньше меня. Заготовщики отправляются в столовую минут за 15–20 до выхода туда же отряда и должны к его приходу (и в короткий промежуток между тем временем, когда из-за железных столов встанет другой отряд, предшествующий нам, и временем, когда уборщики очистят столы от крошек и отходов) поставить на стол бачки с едой и плошки. На завтрак к этому ассортименту железных посуд добавляются еще и чайники, по одному на стол. Еще к завтраку дается одна на стол плошка сваренной прямо с костями и кожей мелкой рыбы. Ну и, конечно, вечная каша: сечка, перловая – самые простые русские каши самого низкого качества ест колония каждый день три раза. По цвету каши эти похожи на блевотину. Они омываются пеной некоего жира, состав которого я так и не разгадал. В течение времени поедания, а оно, поедание, я думаю, занимает у нас в среднем 7–10 минут, каша успевает застыть в глиняный холодец. Ну, окаменеть она не успевает, потому что редкий зэка оставит кашу не съеденной, с отвращением, но все же съест. Чай наш – едва-едва подслащенное пойло. Это единственный прием заключенным сахара за день. Передавать сахар в колонию запрещено, можно передать конфеты. Якобы, если передавать нам сахар, мы станем ставить из сахара и хлеба, сбереженного нами в столовой, бражку. Возможно, когда-то такой случай имел место, была когда-то годы тому назад обнаружена в бутылках поставленная зэками бражка, но это точно было так давно, в какие-то времена Навуходоносора, что нет ни одного зэка в колонии, который бы присутствовал при этом чрезвычайном происшествии. Ни одного очевидца. Есть другое объяснение, почему нам не дают сахара: лишенные сахара зэковские мозги менее изобретательны, и без сахара у человека убавляется энергии. Энергичные не нужны колонии, нужны полусонные роботы. Впрочем, Хозяин и его офицеры утверждают, что сахара мы получаем достаточно; на стене над окошками, откуда мы получаем хлеб и куда сдаем грязную посуду, висят нормативы нашей пищи. Якобы нам столько сахара и требуется. В действительности лучший подарок от зэка зэку – конфета, пусть и жалкий квадратик леденца: зеленый, желтый, купоросовый.
Так вот, ведомые заготовщиком дядей Васей, мы, построившись, как гвардейцы, ждем у столовой и дрожим от нетерпения. Вместе с другими заготовщиками других отрядов. Нас только что назвали по радио: «Заготовщикам 3-го, 5-го, 7-го, 11-го, 13-го отрядов явиться в столовую». И мы явились. Разводящий офицер даст нам сигнал врываться, как только встанет с мест отряд, который заправляется пищей на тех столах, где будем сидеть мы. Вот он дает нам сигнал, и мы влетаем. Мы с дядей Васей бежим прямо к окну, где выдают чаи и каши. Двое других наших бегут один за хлебом, другой за плошками. У нас сегодня девяносто четыре едока. Потому мы должны взять девять больших бачков с кашей и один мелкий на четыре порции и десять чайников. Расставляем бачки и чайники по столам, с которых дежурные по столовой особыми щетками сметают остатки пищи и крошки. Бачки горячие, аж раскаленные. Повара, выставляющие их на подоконник окна, оспаривают нас и пытаются выдать бачки другому отряду. Возможно, с этим отрядом у них приятельские отношения. Лучший рецепт, как против этого бороться, – хватать не свои бачки и тащить на наши столы, притворяясь идиотами. Что мы и делаем.
Наконец, всё на столах. Появляется наш отряд. Мы, заготовщики, должны съесть свою пайку быстрее всех, чтобы начать убирать со столов, пока все еще сидят. Я вскакиваю вместе с дядей Васей и, ухватив пару бачков, повесив чайник на кисть руки, пулей волоку все это в посудомоечное окно, где полуголые пацаны плавают в клубах пара, как ангелы.
– Да не сбивайся с ног, старый, – советует мне посудомойщик. – Успеешь.
Я не обижаюсь на «старый». Оно не имеет обидного возрастного смысла, это как приметный знак. Седые волосы, значит, «старый».
Офицеры, стоящие кучкой в центре столовой, подозрительно смотрят, как я мотаюсь по залу. Еще одна пробежка, сбор посуды и обратно к окнам посудомойщиков. Движение осложняется еще и тем, что зал не находится в состоянии покоя, отряды входят и выходят, зэки бурлят, приходится продираться сквозь зэков.
Два наших помощника заготовщика Дьяков и Остров успевают сожрать всю липкую кашу, какую могут. Дело в том, что заготовщиков назначают двоих на день плюс дядя Вася – начальник заготовщиков. А эти Дьяков и Остров – добровольцы-помощники. У них привилегия – пожирать лишнюю кашу, какая остается. Дядя Вася объясняет, что оба, как удавы, слабы на кишку. Дьяков может один бачок каши умять, то есть десять порций, утверждает дядя Вася. Сегодня удавам повезло, потому что вместо бачка на четверых мы уперли бачок на десятерых. Правда, хлеба им не хватило, и они просили у меня разрешения доесть мой. У меня оставался хлеб. Оба удава худые. Мы выходим, заготовщики вместе с отрядом.
Мы шагаем в колонне позади всех, я и Вася тащим бачок с питьевой водой. Бачок нам наполнили повара. Бачок у нас стоит в туалете, там, где мы умываемся, в углу. Бачок режет руки своими железными острыми ручками.
Солнце жжет после дождя, идущие впереди обрызгивают нам штанины, дежурные по территории зэки рассерженно сгребают дождевую воду прямо у нас из-под ног, от асфальта подымается пар, на наших самых прекрасных в мире розах капли дождя. «Шаг!» – орет Али-Паша, похожий на слона. Все это называется наказание. Все это называется триумф метафизики. Да-да, все эти каши, зверомордые офицеры, постноликие зэки, измученные глаза, народные лица, ложки, торчащие из нагрудных карманов, низкосрезанная щетина зэковских голов, синее неземное атмосферное небо, может быть, собравшееся из наших слез, все это – торжество зафизического мира, нефизического мира. Это восторг его и его упоение, ибо физическое преодолено в колонии номер тринадцать. Мы воспарили над Человеком здесь, мы преодолели (ну да, вынужденно, не желая этого), преодолели все человеческое.
«Шаг!» – кричит Али-Паша. И бормочет ругательство. И зэковские ноги с восторгом бьют в подержанный асфальт. Бум-бум-бац! Бум-бум-бац! И зэковские ноги с восторгом бьют. Мы пойдем туда, не знаем куда, уйдем в сияющее небо заволжских степей. Уйдем туда, куда поведут нас Хозяин и офицеры. Мы уйдем в небо к Хозяину всех Хозяев: бум-бум-бац! Бум-бум-бац! Экстаз. Идем туда, не знаем куда, чтобы принести или отнести то, не знаем что. Идем, чтобы идти. Маршируем, чтобы не останавливаться. И бачок качается в наших руках.

XXVII

В другой раз я был дежурным по отряду вместе с Акопяном. Хотя я подозревал его в том, что он настучал на меня еще в первые дни моего пребывания в 13-м отряде и что это он виновен в моем переводе в 16-й отряд, я все же не был уверен в его виновности. Да если бы и был, что, я мог отказаться дежурить с ним? Не мог. В определенном смысле он вполне неплохой парень. Он рассказывает о себе, что был боевиком в конфликте в Нагорном Карабахе. Сидит он, однако, по статье 162-й за разбой. И досиживает свои восемь лет. Неизвестно, был ли он боевиком и был ли именно в Карабахе, но он точно «весьма», как любят говорить русские, «весьма» осведомлен в различных видах и стрелкового, и легкого полевого вооружения. Разбирается в видах гранатометов и минометов. Об оружии он охотно болтает, но, будучи уже ученым, я его разговоры не поддерживаю. Неразумно поддерживать его такие разговоры мне, человеку, осужденному по статье 222-й, как раз за покупку автоматов и взрывчатых веществ.
Выглядит он мятым и выгоревшим, как будто его только что сняли с крыши поезда, идущего с Юга. Кепи на нем выгорело до охровой коричневости, как слабообожженный древний кирпич от солнца, и махрится по краям. Такого же цвета сильно побывавшего в употреблении кирпича его куртка и штаны. Бомж – можно охарактеризовать его. Среднего роста, сутулые плечи, армянские глаза-черносливы и щетина, неумолимо продирающая его щеки уже к середине дня, – вот Акопян. Он стоит справа от меня во второй шеренге крайним правым. Довольно часто он ходит работать на промку, и тогда его нет на послеобеденной проверке. Когда он есть, он не вертится, не сучит ногами, как Вася Оглы, но стоит себе покорно, потея под кепи лбом. Если не подозревать его в стукачестве, то следует согласиться, что он все-таки выдающийся, отличающийся от других зэков тип. В нем присутствуют и усталая надломленность армянского древнего народа, и вздорность, и авантюризм. И он нисколько не похож на известный русским тип хитрого армянина-торговца.
– Ты мне говори завтра, чего делать, – договорился я с ним накануне. – А то я первый раз дежурю по отряду.
– Да чего там делать, – отвечает он рассеянно. – Утром возьмем повязки, наденем их и сядем у входа. Главное – вскочить, когда офицер появится. И козлов замечать, чтоб предупредить пацанов. Чего там больше делать…
– А вызовы по радио надо слушать? В карантине мы слушали.
– Надо, – говорит он с отвращением. – Ну там еще туалет нужно вымыть и умывальники, мусор вынести…
Получилось, что много обязанностей.
Утром мы надели повязки и пошли к зданию оперативных дежурных на развод. Строевым шагом, как в балете, на ходу импровизируя. Там уже стояли по два дежурных от каждого отряда в две шеренги. Акопян встал в первой шеренге, я – во второй. Вышел офицер и протараторил речь, из которой я ничего не услышал, так как стояли мы далеко на правом фланге, а офицер вышел к левому. Затем мы повернулись кругом и пошли своим ходом почему-то без сопровождающих по нашей главной улице, по Via Dolorosa . Поравнявшись со своим отрядом, каждая пара дежурных отделялась от нас и уходила в калитку. И мы вернулись к себе. Пошли взяли две железные урны с водой для окурков с курительной территории и отнесли их в дальний угол локалки, туда, где проходит наша граница с 9-м отрядом. Там стоит наш большой ржавый ящик для мусора. Перевернули мы в ящик наши урны, отнесли их на место (курящие уже там суетились со своими крошечными бычками, у зэков они крошечные, с ноготь) и потом взяли ящик и пошли с ним по Via Dolorosa по направлению к бане. Прошли даже мимо бани. Там Акопян нашел мусорный контейнер нашего отряда, и мы, подняв наш ящик, вывалили его содержимое в контейнер. Так вот что интересно: наш мусор 13-го отряда даже не вонял особенно. Ну, вонял разве что горелыми корешками сигарет. А так никакой вони, стерильные отходы несчастных преступников. Чем они могут вонять? Даже и столовские отходы, эти каши и хлеб, никак не могли бы вонять, я думаю. Чему там вонять: печеные и вареные злаки. Мы шли обратно, побалтывая ящиком, и Акопян что-то наговаривал о том, что выйдет и, может быть, его опять потянет на старое, а я воспитательно и лживо говорил ему, что нельзя за старое браться (а сам думал: ну, конечно, конечно, продолжать то, что делали, нам не стать мирными коровами, армянин, не стать!).
Потом я сел на стуле в первой комнате нашего отряда, в той, в которую попадаешь, взойдя по ступенькам крыльца. Я сел у открытой двери рядом со столиком где хранились наши отрядные журналы записей, а над столом этим висело радио, хриплая, плохо узнаваемая музыка прерывалась командами по лагерю. Команды можно было лишь угадывать привычным ухом, а услышать было совсем нельзя.
Пришел наш отрядник майор. Я встал и сказал ему, что у нас числятся 94 человека списочного состава, из них на промке 16 человек, в клубе 22 человека, один на долгосрочном свидании, двое в ШИЗО, все остальные заняты работами в отряде и в локалке. Майор всего этого не дослушал, он уже был в своем кабинете, а я еще выговаривал все эти сведения. Акопян в это время курил. Он сел вместо меня, а я пошел «покурить», но так как я не курю, то я пошел на солнце погреться. Встал у стенки и начал согреваться. Поскольку там, у репродуктора, очень дуло бешеным сквозняком, а все время ходящие туда-сюда зэки не закрывали двери со стеклянными рамами.
Потом мы с Акопяном стали мыть туалет и умывальную комнату. Надо сказать, что так как все в отряде мылось и вытиралось по нескольку раз в день, то не такая уж была это и работа великая. Повозили тряпками. Меня удивило, что дежурные обязаны были вымыть и раковину обиженных, и их туалет. Оказывается, это не считалось зазорным или заразным, так же как пользоваться с ними одними спортивными снарядами, а вот сесть за их стол или пользоваться их ножом нельзя. Акопян мыл как привычный к труду крестьянин. При этом он говорил совсем не крестьянские речи. Довольно толково перечислил преимущества гранатомета многоразового действия РПГ-7, остановился на «выстрелах» к гранатомету, на бронебойно-камулятивных и других и даже на цене их, назвал цифру 25 долларов за выстрел. Я механически слушал армянина и тер квадраты пола в туалете. И думал, как он там бегал в пыльных карабахских горах, возил на ослах оружие. И я тер эти квадраты. Тер, думая об ослах и Карабахе.
– ЕвроГулаг у нас тут, да, Эдик? – хитро вдруг улыбнулся армянин. – У тебя дома был такой ухоженный белый туалет, Эдик? У меня ни хера.
– И у меня такого не было, – признался я. – Новое насилие это называется. Евроремонт, Евро-Гулаг… белые вылизанные раковины туалетов…
– А пиздят так же больно, – закончил он мою мысль. – И срока дают, не порадуешься…
Потом он стал говорить о 120-миллиметровых минометах. О таблицах, по которым совершают наводку. Я не сказал ему, что стрелял из 120-миллиметровых в Сербии. И что стрелял и из 80-миллиметровых. Я молчал как партизан. Всякому человеку хочется сказать, что и он сведущ, а тем паче мужчину хлебом не корми, дай обнаружить свои знания оружия и войны. Но я молчал о своих войнах. Я даже Юрке Карлашу о них ничего не говорю. Да я даже и не писал о войнах толком. Так, урывками. И не стану писать. Опасно. Пришьют какую-нибудь задним числом вину, обвинят в чем-нибудь. Нет уж.
Под монотонные военные и разбойные воспоминания армянина мы вымыли туалет. Далее день покатился в ритме радиоприказов. Вызвали заготовщиков нашего отряда. Затем вызвали отряд в столовую. Мы с отрядом тоже проследовали в столовую, а в помещении оставался только ночной дежурный Барс, он спал в одеяле в большой спалке у самой комнаты завхоза. Когда мы вернулись из столовой и зэки только было расположились в курилке и пищёвке и забегали с банками и кипятильниками, как половину отряда под кодовым названием «Спорт-экспресс» вызвали в клуб смотреть спортупражнения по большому телевизору.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20