А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я, правда, виню ее больше, чем француза. Но ведь и Вилли больше винит Магги, чем ирландца. Я считаю, что жена ушла от меня с целью заполучить богатого мужа. Вильям считает, что Магги пыталась отравить его с целью заполучить его комнату. Его аргументы столь же весомы, как и мои. Или столь же безумны…
На деле же мир равнодушно плещется вокруг. Иллюзии Вилли, мои иллюзии — это мы их создали сами. Мы — создатели наших миров. Мы с ним одинаково безумны или одинаково нормальны…
— Понял? — закончил он фразу, которой я не услышал. Как и сказанные им до этого десятки фраз.
— Понял.
— А ты говоришь.
Вилли расстегнул пиджак и ослабил галстук. Он методически скреб босыми ступнями о старый moquette комнаты, разводя их в стороны от ножек стула и вновь сводя. Отхлебнув «жидовского сладкого», он, словно дегустатор, ополоснул рот вином. Лицо его выражало удовольствие. Пыльные коридоры отеля (край платья Цирцеи-отравительницы спешно утягивается за угол), ирландец (обязательно рыжий), восседающий за кассой liqueur-store, гнилозубый Рабиндранат, целующий ему руку, — напряженный хичкоковский мир, окружающий его, нравился мистеру Казакову. Ему хорошо было жить в таком увлекательном мире. Я был готов забить пари на бутылку «жидовского сладкого».
Мы допили вино, и я встал. Он был суровых нравов. Он никогда не оставлял товарищей у себя. У него было достаточно подушек и матрасов и мягкой рухляди, накопленной за годы безвыездной жизни в этом клоповнике. Но мамаша раз и навсегда наказала ему не оставлять товарищей на ночь. «Это цыгане ночуют табором, Вилик», — может быть, сказала ему мамаша.
— Я повалю, — сказал я.
— Я выйду с тобой. Хочу пробздеться.
«Пробздеться», возможно, принадлежало словарю его отца, о котором Вильям Казаков никогда не упоминал. Да и был ли у него отец? Не зачала ли «мамаша» от Святого Духа?
Он не стал заматывать ноги в газеты. Сменил шляпу. Мы вышли. Все так же лил дождь.
Мы прощались на углу 34-й и Пятой авеню, когда шумная толпа молодежи, выплеснувшаяся из диско, окатила нас. Поднырнув под мой зонт, молоденькая, красноволосая панкетка с цепями вокруг шеи и бритвенными лезвиями в ушах, ударилась о широкую грудь кубанского казака. Подняла глаза на суровое лицо. «What a man!» — взвизгнула она в истерическом восхищении.
Вилли брезгливо оттолкнул девчонку. «Мамаша» таких не одобряла.
The death of teenage idol
В холле отеля «Меридиэн» первой я увидел Брижит. Ярко-рыжая грива лилась с нее над головами народа. «Эди!» Ирландская девушка махала мне рукой.
Преодолев препятствия, мы сомкнулись. Одно из преодоленных препятствий ругалось рядом с отдавленной ногой. Не обращая внимания, мы тискались и взвизгивали. Целуя представительницу нью-йоркского панк-движения, я чувствовал себя так, словно встретил сестру, остававшуюся продолжительное время на дальней стороне глобуса. У нас всегда была друг к другу сильнейшая симпатия, и только наличие Дугласа и Дженни ограничивало нас. Прекратив тискаться, мы оба застеснялись проявленных только что чувств.
— Дуг в кафетерии, — сказала она и показала рукой в глубину отельного брюха. Мощным коротким отростком располагался там новенький пищевод. Мы пошли в него.
— How are you doing, man! — прокаркал Дуглас, одной рукой стуча меня по спине, а другой устанавливая на самообслуживающийся поднос жирные сладости — пышно залитую сиропом ромовую бабу в двух экземплярах:
— Good-looking, Эдди, как всегда… плюс европейский шарм…
Голову Дугласа прикрывала бейсбольная кепка, торс обтягивала черная t-shirt с белыми буквами «Killers World Tour».
— Нужно выпить, — сказала Брижит. — Возьми вина, Дуг!
— Вино, да, Эдди?
Я кивнул.
— Ты у нас француз теперь. — Дуглас загоготал. — А я по-американски, пиво. — Дотянувшись до бутылок вина, он взял одну. — Одну, две, Эдди?
— Мне тоже вина, — потребовала Брижит.
Себе Дуглас взял «Heiniken». У кассы я вынул приготовленные пятьсот франков. Несмотря на мой дизайнеровский пиджак и белые сапоги, это были мои последние пятьсот.
— Хей, — воскликнул Дуглас, — побереги money, мэн! Все оплачено, как в раю! — И он подписал протянутый ему заискивающе улыбающейся кассиршей кусок картона.
Когда он с подносом шел к нам с Брижит, уже усевшимся за столик, я заметил, что неприкрытые «Killers World Tour»-тишоткой, из-под нее, наплывая на пояс брюк, вываливаются волнами белого теста его бока. Не желая, чтобы Брижит заметила мой взгляд, я отвернулся. Дуглас был моего возраста, но я знал его меню. Марихуана, пиво и сладости.
— Ну, как Япония, как Берлин, расскажи?
— Успех, мэн. Полный и грандиозный успех. Газеты japs назвали нас лучшей группой, посетившей Японию за последние десять лет. Что наш tour может сравниться лишь с tour «Битлз» и приездом Дэвида Боуи.
— Здорово! — сказал я. — Поздравляю.
Дуглас стал работать с «Killers» уже после моего побега в Париж. До этого он работал со всеми понемногу. В момент моего отъезда он дергал струны гитары для Лу Рида. И вот наконец успех. Заслуженный, ибо Дуглас дергает струны с двенадцати лет.
— А как ты, Эдди? Все ОК? Мы видели книгу, которую ты прислал Дженни. С твоим фото. Looks good…
— Написал и продал еще одну. Следующей весной выходит.
— Молодец. Твердо прешь к цели… Выпьем, man, за наши успехи… Твое!
Дуглас поднял бутылку «Heineken», мы с Брижит — стаканы с вином. Мы имели право. Успехи были налицо. Его — во всяком случае. Проходя мимо нашего стола, народ затихал и переходил на шепот. Мы выпили.
— А как ты приземлился у «Killers»?
Ответила Брижит:
— А ты разве не знал, Эдди? Дуглас вырос вместе с ними в одном дворе в Бруклине. Жоз, Джеф и Би-Би — все из одного apartment-building. Они начали играть еще в школе. Закрывались в basement и играли. «Killers» — бруклинские kids.
— Да, — подтвердил Дуглас, отвлекшись от ромовой бабы, которую он с наслаждением поедал, не сняв кепи.
— Когда Микки разругался с ними, ребята пригласили меня. — Он прикончил бабу и облизал ложку. — Я возьму себе еще одну. Кто-нибудь хочет?
Мы с Брижит отказались. Распугивая народ, Дуглас направился к прилавку кафетерия. Вчера вечером «Killers» дали единственный концерт в Париже, очевидно, газеты уже успели напечатать фотографии. Брижит звонила мне вчера, но не застала. Концерт прославленной нью-йоркской панк-группы, без сомнения, взбудоражил парижские панк-круги. Прижав Дугласа к перилам кафетерия, на него накинулась банда девочек в черном. Согнувшись, наш друг стал подписывать «вдовам» конверты records.
— Дуг сделался толще, ты заметил? — Смеясь, Брижит разлила вино в наши бокалы. — Бока вываливаются из штанов. Курит траву и жрет сладкое. Правда и то, что с «Killers» он вкалывает больше, чем когда-либо в своей жизни. У них железная дисциплина, Эдвард. Много лет назад в Бруклине ребята сели, подумали и решили стать Rock Stars… и вот, через годы работы, усилия окупаются… Публика думает, что поп-группы становятся знаменитыми в одну ночь.
— А почему он не снимает кепи? — спросил я.
— Лысеет, — кратко и категорично сообщила Брижит. — Для нормальной профессии — ничего страшного, никакой проблемы. Даже для нормальных музыкантов. Но «Killers» ведь идолы teenagers. И олицетворяют подростковую мужественность. Обилие волос — один из их символов. Лысый «Killer» — это плохая шутка. Каждый месяц специальный парикмахер приходит делать Дугу завивку. Подымает волосы с затылка наверх и химически закрепляет. Дугласу еще хорошо, его место на сцене чуть в глубине, и в обычном шоу, если он не солирует, его не очень-то разглядишь. Вот Би-Би — singer, у того скоро будет проблема…
Я вспомнил буйно-волосатого Би-Би, трясущего лохмами, зажав стойку микрофона между ног.
— Что, тоже лысеет?
— Да? — Брижит ухмыльнулась. — Только ты никому об этом, ОК? Я тебе как другу. «Killers» — лысые… — Она фыркнула.
Можно было подумать, что она радуется тому, что ее boy-friend и его группа лысеют… Я хорошо знал Брижит. Больше трех лет мы общались едва ли не ежедневно. Я знал ирландскую семейку Брижит, ее трех рыжих сестер и двух рыжих братьев. Ее рыжего отца и блондинку с хриплым голосом — мать… Я знал, что Брижит, как у всех О'Руркс, необыкновенно развиты критические faculties. Что сна не прощает слабостей никому, ни родителям, ни boy-friend. Почему она с Дугласом? Потому что, сменив большое количество мужчин и, убедившись, что все они слабы, смешны, так и не найдя идеала, она предпочла парня, слабости которого она изучила. Дуглас брал ее out еще в старших классах школы.
Тощая, молочнокожая, рыжая Брижит всегда нравилась мне, но между нами всегда стояла Дженни, а позже я оказался в Париже, а она прочно осела с Дугласом. Я тоже нравился Брижит, я был уверен в этом. Насмешница, она никогда не высмеивала меня. Я думаю, ей нравилась моя независимость и бычье упрямство человека из страны на темном дальнем боку глобуса, почему-то решившего стать великим писателем.
Вернулся Дуглас вместе с зевающими Жозом и Джефом. Мордатые и кудлатые вопреки только что выраженным Брижит опасениям, грубо двигая стульями, они уселись за наш стол. Я был представлен.
— И как ты можешь жить среди frogs, man? — сказал Джеф. — Они даже не говорят по-английски. Даже здесь, в «Меридиэн» — интернациональном четырех звезд отеле, а?!
Я хотел было сказать ему, что их американская наглость безгранична и простирается до полного игнорирования существования других языков. Но решил не задирать поп-звезд.
— В моем business народ говорит по-английски, — заметил я.
— У них у всех аррогантные рожи, — продолжал Джеф, рукою выхватив с тарелки Дугласа последний кусок ромовой бабы. — Смотрят на тебя, как будто презирают, за то что ты не frog. Thanks God, к вечеру мы будем в Англии. Пять концертов там — и домой! Уф, как мне хочется в Бруклин!
Все это могло быть равно и искренним кредо бруклинского патриота, и позой. Эти типы родились и выросли в стране, где вкус к publicity всасывается человеком с молоком матери. Быть американским патриотом все более модно. Я знал лучше Джефа (я много читаю), что ностальгия по trafic jam, по «Макдональдам» и «Натане» и родному захолустному Бруклину берет начало в пластик-эстетике Энди Уорхола. Панк-рок-звездам полагается говорить то, что говорит Джеф. До него тоже самое уже сказал Ричард Хэлл журналу «Интервью». Джеф не на того напал. Я оттянул в Нью-Йорке больше шести лет. Не зная, чем заняться, паразит на welfare, 1976-й, 77-й, 78-й я провел на Лоуер Ист-Сайд, где тогда родилось нью-йоркское панк-движение. Молчаливый, никому не известный, я во всем участвовал, был одним из первой сотни зрителей. Я слушал и видел Блонди, Ричарда Хэлла и Пластматикс, и Патти Смиф, и залетного Элвиса Костелло, когда все они еще были никто. На крошечной сцене темной дыры «CBJB». Что он мне выдает свой bullshit…
— Серьезно? — невинно спросил я. — А я себя здесь чувствую как рыба в воде. Рок-энд-ролл у них плохой, и, на мой взгляд, французам не хватает скорости, они движутся, как сонные, это да. Меня до сих пор раздражает, когда молодой парень в supermarket лениво укладывает в сумку продукты, не торопясь ищет по карманам money, не торопясь платит, а очередь ждет. На кой же и supermarket… А вообще-то они OK, French…
— Пора тебе, Эди, обратно в Нью-Йорк, — сказал Дуглас и засмеялся. — Домой.
«Домой» мне польстило. Дуглас как бы забыл, что я не американец. У нас было общее прошлое, и никто не задавался вопросом, сколько его, этого прошлого. Как глубок слой.
— Не могу еще, — оправдался я. — Американского издателя у меня нет. Найду, тогда привалю.
— В доме моей матери, на ее лестничной площадке освобождается appartment, — сказал молчавший до сих пор battery-man Жоз. От Джефа его отличал только кривой нос. «Причина их патологической похожести в их густоволосости, — подумал я, — в челках до бровей».
— Сколько комнат? — спросил Дуглас.
— Две.
— Возьмем? — обратился Дуглас к Брижит.
— В Бруклин не поеду ни за что. Езжай сам. Я останусь на Уолл-Стрит.
Брижит допила вино.
— Что тебя не устраивает в Бруклине? — обиделся Джеф. — Ты снимаешь комнату на ебаной Уолл Стрит. За те же деньги ты могла бы прекрасно жить в Бруклине в двух комнатах. На две остановки subway дальше, через мост. Ты сноб, baby.
— Ненавижу ваш ебаный Бруклин, где все знают всех и я знаю всех. Не хочу встречать ежедневно своих бывших boy-friends, девочек, с которыми ходила в школу, все те же рожи… Мне они противны…
— Точно, — поддержал я Брижит. — Я, например, счастлив, что не встречаю школьных приятелей, не сталкиваюсь на углах улиц с многодетными толстыми коровами, бывшими когда-то моими подружками. Не видя людей из прошлого, я забываю, сколько мне лет. Ориентиры возраста уничтожены…
— А сколько тебе лет, man? — спросил Джеф.
Брижит знала, сколько мне лет, так что соврать не было возможности.
— Military secret…
— Дженни стукнуло двадцать пять, — пришла мне на помощь Брижит. — Она беременна второй раз, Эдди, можешь себе представить! Высиживает детей, как инкубатор. Что за удовольствие… А ведь была такая rebellious…
— Надо пожрать. — Жоз и Джеф встали.
— No hamburgers, brothers, — предупредил Дуглас, — и антрекот как chewig gum. Возьмите French fries с рыбой.
Волосатики удалились.
— Вчера перед концертом они лопали French fries с ketchup, запивая шампанским. К полному ужасу frogs!
Брижит захохотала. Дуглас, подумав, присоединился к ней.
— Хочешь покурить, Эдди? Sensemilly, a man? Изголодался, наверное? У вас тут гашиш, говорят, хороший, а трава говно.
— Хочу, — согласился я. — Кто же от sensemilly отказывается.
Мы поднялись к ним в комнату. Как после погрома в еврейском местечке, в беспорядке разбросаны были вещи. Брижит извлекла из кучи вещей на полу красную кожаную куртку.
— Дуглас в Берлине купил. Правда, клевая, Эди? — Брижит надела куртку и прошлась передо мной. Рукава были ей коротки, а плечи широки. Я подумал, глядя на нее: почему я вовремя не сменил Дженни на Брижит? Она выглядела очень bizarre, девушка из презираемого ею Бруклина. Очень декадентски. Узкая, худая, рыжая, болезненно-белая.
— Дуг, отдай куртку girl-friend, ей очень к лицу. К волосам, вернее. Пылающая девушка!
— Держи, Эди, — он протянул мне трубку с травой. — В Нью-Йорке такая будет стоить тыщу bucks, да еще и не найдешь. Угадай, Эди, за сколько я ее снял в Берлине?..
Через неопределенное количество времени (может быть, вечность, может быть, полчаса) и большое количество полнометражных фильмов, каковые я просмотрел благодаря сверхкрепкой безсемянной марихуане, Дуглас и Брижит кончили упаковываться и мы спустились вниз. Переход из комнаты в коридор, а из него в elevator и затем в рок-автобус рок-группы «Killers» остались мной незамеченны. Все тот же кубистический мир обрезков глаз Брижит, кусков красной кожи куртки, рыжих волос, белых сдобных боков Дугласа, обнажившихся от напряжения торса: он тащил самую большую суму за плечом, заломив руку… В автобусе, как через камеру «рыбий глаз», на меня выпучились физиономия главного волосатика Би-Би, его girl-friend Марсии, менеджера Ласло Лазича со множеством очков на большом носу… Все вышеназванные личности оказались очень щекастыми, и я уже собирался спросить, не заболели ли все они редкой японской болезнью, когда, не получая от меня звуковых сигналов уже долгое время, Брижит наконец сообразила, что я перекурил.
— Эди, ты high?
— Да, — признался я. — И очень.
— Я тоже, — сообщил доброжелательно Дуглас. — Ты, может быть, больше high, потому что отвык от травы. Тебе нравится рок-автобус?
— Необыкновенно нравится, — сказал я. — Только как мне выбраться на авеню Гранд Арми?
— Мы тебя выведем, не бросим, Эди. — Брижит сжала мою руку у локтя и расхохоталась. — Не бойся.
Мы стояли на улице, и это не была авеню Гранд Арми. Это была узкая улица. Мы объяснялись, все трое, в любви.
— Ты должен вернуться в твою страну, в Америку, Эди, — сказал Дуглас убежденно. — Пожил с frogs — и хватит. Возвращайся! Мы найдем тебе великолепную девочку. Проблем с девочками у нас теперь нет. У «Killers» такие groupies, Эди! О!..
— Дуг прав! — сказала Брижит и обняла меня, как бы сестра. — Ты — американец, Эди, ньюйоркец! Ты принадлежишь Нью-Йорку, а не этому плоскому городу… — Она презрительным взором оглядела улицу.
— Этот плоский город, Эди… и старомодный… Здесь нужно жить после выхода на пенсию…
— Я приеду, — сказал я, тронутый. — Осенью. Клянусь!
— Дуг! Что, бля, происходит?! — Ласло Лазич, менее щекастый, но все еще многоочковый, по физиономии текли ручейки пота, появился из-за спины Брижит. — Все давно сидят в автобусе, все ждут вас! Что можно делать тут так долго? Пошли! Шофер нервничает…
— Пусть нервничает… За это мы ему платим money. Я не видел моего друга целую вечность. Имею я право…
— Дуг, please… — Лазич скорчился и прижал руки к толстой груди. На нем были необъятного размера, очевидно «Made in Brookline», черные брюки, не скрывавшие все же выпуклого брюха и покрывшаяся пятнами пота розовая t-shirt.
— Оставь меня в покое, man! OK? OK? — закричал вдруг Дуглас. Схватившись руками за голову, Лазич побежал от нас куда-то.
— Хуесос! — с ненавистью воскликнула Брижит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17