А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он хотел ворваться в вечность, заглушить скрытые в ней голоса, невнятно кричащие ему что-то. Освобождаясь от приступа страха, он подумал: “Чтобы быть бессмертным, необходимо принимать иногда дозы моральной анестезии”. Эта случайно пришедшая в голову мысль окончательно развеяла его страх. Он вступил в серебряную теплоту своего салона, удивляясь, откуда могли появиться подобные мысли.

7

Фурлоу сидел, облокотившись на руль своей припаркованной машины и курил трубку, Очки с поляризованными стёклами лежали рядом на сиденье, он смотрел на темнеющее небо сквозь ветровое стекло, по которому скатывались капли дождя.
Его глаза слезились, и дождевые капли скользили по стеклу так же, как слезы текут по лицу человека. “Мне давно уже нужна новая машина взамен этого двухместного автомобиля”, – размышлял Фурлоу. Он пользовался им уже более пяти лет, но никак не мог расстаться с привычкой экономить деньги. Эта привычка осталась с тех пор, когда он откладывал каждый лишний доллар на покупку нового дома, в котором он и Рут должны были поселиться после женитьбы.
“Интересно, почему она захотела увидеть меня? – подумал Фурлоу. – И почему именно здесь, где раньше мы обычно встречались? Зачем сейчас нужна эта осторожность?”
Прошло уже двое суток с момента убийства, но он вес ещё не мог связать в единое целое события того дня. Когда он читал в газетных заметках о себе, он читал это так, будто говорилось о другом, незнакомом человеке, – смысл этих заметок ускользал от него, расплывался, подобно каплям дождя на стекле. Все пошло кувырком под влиянием происходящих событий – диких поступков Мёрфи и жестокости окружающих.
Фурлоу был потрясён, узнав, что общество требует смерти Мёрфи. Реакция была такой же жестокой, как вихрь насилия, который пронёсся над городом.
“Жестокий шторм, – думал он. – Буря жестокости”. Он посмотрел на деревья слева от него, гадая, давно ли он здесь. Часы стояли. Рут давно должна бы появиться. Это была её дорога.
Солнце выглянуло из-за облаков, с запада, окрашивая верхушки деревьев в оранжевый цвет. Капли дождя сверкали на листьях. Пар от мокрой земли поднимался среди коричневых чешуйчатых стволов эвкалиптов. Стрекот насекомых доносился от корней деревьев и пучков травы, росших на открытых местах вдоль грязной дороги. “Что они понимают о грозе, которая недавно пронеслась над нами?” – подумал Фурлоу. Как психолог он мог объяснить, почему большинство жителей городка требовало немедленной расправы над Мёрфи, но его потрясло столь же жестокое отношение официальных лиц. Он вспомнил о попытках помешать ему провести профессиональное медицинское обследование Мёрфи, Шериф, районный прокурор Джорж Парет, все местные власти сейчас уже знали о том, что Фурлоу предполагал психический срыв, который стоил жизни Адель Мёрфи. Если они официально признают этот факт, им придётся считать Мёрфи невменяемым и отказаться от вынесения приговора.
Парет уже проявил себя, позвонив начальнику Фурлоу, директору психиатрической больницы Морено, доктору Леро Вейли. Вейли был хорошо известен своей кровожадностью; как специалист, он всегда старался позволить правосудию осуществить наказание. Вейли, естественно, объявил Мёрфи вменяемым и “несущим ответственность за свои действия”.
Фурлоу взглянул на бесполезные часы. Они показывали 2-14. Он знал, что сейчас должно быть около семи. Скоро стемнеет. Что задержало Рут? Почему она попросила встретиться на их старом месте?
Он вдруг почувствовал, что ему неприятно будет видеть её.
“Неужели я стыжусь этой предстоящей встречи с ней?” – спросил он себя.
Фурлоу приехал сюда прямо из больницы, после того, как Вейли нагло пытался заставить его отступиться от участия в судебном разбирательстве, забыть на время, что он судебный психиатр.
Слова били наотмашь:…личная заинтересованность,…старая подружка,…её отец. Их смысл был ясен, а объяснялось все тем, что Вейли тоже знал о его заключении по поводу Мёрфи, которое сейчас находилось в следственном отделе. Оно противоречило точке зрения Вейли.
Фурлоу тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. Он снова взглянул на часы, улыбнулся непроизвольному движению. В салон машины проникал запах мокрых листьев.
“Почему всё-таки Рут просила встретить се здесь? Ведь она теперь замужем за другим. И почему она так дьявольски запаздывает? Не случилось ли с ней чего?”
Он посмотрел на свою трубку.
“Проклятая трубка опять потухла. Вечно она тухнет. Я курю спички, а не табак. Не хотелось бы снова обжечься на этой женщине. Бедная Рут – какая трагедия! Она была очень близка с матерью… Он попытался вспомнить убитую. Сейчас Адель Мёрфи была лишь кучкой фотографий и описанием в протоколах, отражением полицейских заметок и свидетельских показаний. Образ той Адели Мёрфи, которую он знал, не хотел выплывать из-за жутких новых изображений. В его голове держались сейчас лишь полицейские фотографии – рыжие волосы (совсем как у дочери), разметавшиеся по замасленному дорожному покрытию.
Её бледная обескровленная кожа на фотографии – это он помнил.
Он помнил также слова свидетельницы, Сары Френч, жены доктора, живущего по соседству, её показания под присягой; с помощью се показаний он воссоздал в уме почти визуальную картину происшедшего. Сара Френч услышала крики, визг. Она выглянула из окна своей спальни, находящейся на втором этаже, в залитую лунным светом ночь, как раз вовремя, чтобы увидеть убийство.
“Адель… Миссис Мёрфи выбежала из задней двери своего дома. На ней была зелёная ночная рубашка… очень тонкая. Она была босиком. Я ещё подумала, как она странно выглядит босиком. Джо был прямо позади неё. У него был в руке этот проклятый малайский крисс. Это было ужасно, ужасно! Я видела его лицо… лунный свет. Он выглядел так, как обычно выглядит в ярости. В гневе он ужасен!”
Эти слова, слова Сары… Фурлоу почти видел сверкнувший зигзаг лезвия в руке Джо Мёрфи, ужасающий, дрожащий, раскачивающийся предмет в чередующихся полосках света и тени. Джо потребовалось всего десять шагов, чтобы настичь свою жену. Сара сосчитала удары.
“Я стояла у окна и считала каждый раз, когда он наносил удар. Не знаю зачем. Я только считала. Семь раз. Семь раз”.
Адель рухнула на бетон, её волосы разметались неровным пятном, которое позднее зафиксировали камеры. Её ноги конвульсивно дёрнулись, затем выпрямились и застыли.
Все это время жена доктора как изваяние стояла у окна на втором этаже, зажав рот рукой.
“Я не могла пошевелиться. Я не могла произнести ни звука. Я только смотрела на него”.
Тонкая правая рука Мёрфи взметнулась вверх, и он с силой метнул нож в землю; затем не торопясь обошёл тело жены, стараясь не наступать в расплывающуюся красную лужу. Вскоре он скрылся в тени деревьев, там, где подъездная аллея выходила на улицу. Сара услышала, как заработал мотор автомобиля. Зажглись фары. Машина проехала по хрустящему гравию, и звук мотора постепенно затих. Только после этого Сара поняла, что может пошевелиться. Она вызвала скорую помощь.
– Энди?
Голос вернул Фурлоу к действительности. “Рут?” – мелькнуло в его голове. Он обернулся.
Она стояла с левой стороны машины, стройная женщина в чёрном шёлковом костюме, плотно облегающем фигуру. Её рыжие волосы, обычно распущенные, были собраны в тугой пучок на затылке. Волосы были стянуты туго, и Фурлоу попытался забыть длинные пряди волос её матери на грязном бетоне автострады.
Зелёные глаза Рут смотрели на него с выражением болезненного ожидания. Она была похожа на испуганного эльфа.
Фурлоу открыл переднюю дверцу и вылез на влажную землю обочины.
– Я не слышал твоей машины, – сказал он.
– Я живу сейчас у Сары. Я прошла пешком. Поэтому так запоздала.
Было видно, что она говорит, с трудом сдерживая слезы, и он подумал о бессмысленности их разговора.
– Рут… черт побери! Я не знаю, что сказать.
Бессознательным движением он бросился к ней и обнял её Он почувствовал, как напряглись её мускулы.
– Не знаю, что сказать.
Она высвободилась из его объятий.
– Тогда… ничего не говори. Все так или иначе уже сказано. – Она подняла глаза и посмотрела ему в лицо. – Ты все ещё носишь свои специальные очки?
– Да черт с ними, с очками. Почему ты не стала говорить со мной по телефону? Мне что, в больнице дали номер Сары? – Он вспомнил её слова: живу у неё. Что это могло означать?
– Отец сказал… – Она закусила нижнюю губу, замотала головой. – Энди, о Энди, он сумасшедший, а они собираются разделаться с ним… – Она посмотрела ему в глаза, её ресницы были мокры от слез. – Энди, я не знаю, что должна сейчас чувствовать по отношению к нему. Я не знаю…
Он снова обнял её. На этот раз сна не сопротивлялась. И тихо заплакала, уткнувшись ему в плечо. Она плакала, дав волю накопившемуся.
– Забери меня отсюда! – прошептала она.
“Что она говорит? – спросил Фурлоу. – Она уже давно не Рут Мёрфи. Она – миссис Невилл Хадсон”. Ему захотелось оттолкнуть её, начать задавать ей вопросы. Но ведь он – на службе. Как психиатр, он не мог поступить подобным образом. С вопросами можно подождать. Она жена другого. Черт! Черт! Что происходит? Сражение. Он вспомнил об их ссоре в ту ночь, когда он сказал ей о стипендии, которую ему обещали за научную работу при университете. Она не хотела, чтобы он согласился, не хотела разлучаться с ним на год. В её понимании Денвер был так далеко.
“Но ведь это только на год”. – Сейчас он слышал свой собственный голос, произносящий эти слова. – “Тебя гораздо больше беспокоит твоя чёртова карьера, чем я!” – Её волосы взъерошились от ярости.
Они расстались на этой сердитой ноте. Его письма уходили в пустоту – ответа не было. Её “не было дома”, когда он звонил по телефону. И он понял, что его тоже можно вывести из себя. Но что же произошло на самом деле?
Она снова произнесла:
– Не знаю, как теперь относиться к нему?
– Что я могу сделать для тебя? – Больше он ничего не мог сказать.
Она отстранилась от него.
– Энтони Бонделли, адвокат. Мы наняли его… Он хочет поговорить с тобой. Я… я сказала ему о твоём заключении об… отце – о времени, когда произошёл его психический срыв.
Её лицо сморщилось.
– О, Энди, зачем ты уехал. Ты был нужен мне. Был нужен нам.
– Рут… твой отец не принял бы от меня никакой помощи.
– Я знаю… он ненавидел тебя… из-за того… что ты сказал. Но он нуждался в тебе.
– Никто не слушает меня, Рут. Он сейчас слишком важный человек для…
– Бонделли считает, что ты можешь помочь с оправданием. Он просил меня встретиться с тобой, чтобы… – Она пожала плечами, достала из кармана носовой платок, вытерла щеки.
“Вот оно что, – подумал Фурлоу. – Она ищет подходы ко мне, пытается купить мою помощь.”
Он отвернулся, чтобы скрыть гнев и боль. Он точно ослеп, потом начал различать предметы (довольно медленно, как ему показалось), и его взгляд задержался на каком-то неуловимом, темноватом движении над кроной деревьев небольшой рощицы. Как будто рой мошкары, но вроде бы и нет. Очки. Где его очки? В машине! Мошки поднялись вверх и растаяли в небе. Их исчезновение сопровождалось странным ощущением, как будто кто-то дёрнул струну внутри него.
– Так ты поможешь? – спросила Рут.
“Было ли это то же самое, что я видел тогда у окна Мёрфи? – спросил себя Фурлоу. – Что это такое?”
Рут приблизилась на шаг, напряжённо вглядываясь в его профиль:
– Бонделли думает, что из-за наших отношений ты станешь колебаться.
“Проклятый, умоляющий тон её голоса!”. Его мозг, наконец, уловил смысл вопроса.
– Хорошо, я сделаю всё, что могу – ответил он.
– Этот человек в тюрьме, он только внешняя оболочка, – сказала она. Её голос был тихим, бесцветным.
Он взглянул на неё, отмечая, как черты её лица застывают по мере того, как она говорит.
– Он не мой отец. Он только похож на моего отца. Мой отец умер. Он уже давно умер. Мы просто не понимали этого… Вот и все.
“Господи! Какая она жалкая!”
– Я сделаю всё, что могу, – произнёс он, – но…
– Я знаю, что надежды не так уж много, – сказала она. – Я знаю, что они чувствуют – люди. Мою мать убил тот человек.
– Люди должны понять, что он не в своём уме, – заметил Фурлоу, помимо своей воли сбиваясь на наставительный тон. – Они замечают это по тому, как он говорит, по его поступкам. Сумасшествие, к сожалению, передаётся окружающим. Оно порождает ответную реакцию. Сумасшедший является для общества раздражителем, который оно хочет устранить. Он заставляет людей задавать себе вопросы, на которые они не могут ответить.
– Нам не нужно сейчас говорить о нем, – сказала она. – Не здесь. – И посмотрела на рощицу. – Но я Должна поговорить о нем. Или я сойду с ума.
– Это вполне понятно, – произнёс он успокаивающим тоном. – В ответ на то беспокойство, которое он причинил обществу, общество отвечает… Проклятие! Слова иногда так глупы!
– Я понимаю, – сказала она. – Я тоже могу делать клинические обобщения. Если моего… если этого человека в тюрьме признают сумасшедшим и отправят в лечебницу, люди будут вынуждены задавать себе очень неприятные вопросы.
– Может ли человек казаться нормальным, когда он на самом деле помешанный? – спросил Фурлоу. – Может ли человек, который считает себя нормальным, быть сумасшедшим? Могу ли я быть настолько не в порядке, чтобы совершить такой же поступок, как тот человек?
– Я сейчас все время плачу, – произнесла Рут. Она взглянула на Фурлоу и отвернулась. – Очень трудно побороть боль утраты. – Она глубоко вздохнула. – Ничего не помогает, хоть я давно работаю сестрой в психиатрическом отделении. Как странно… будто два разных человека уживаются во мне.
Она опять посмотрела на Фурлоу с беззащитным выражением.
– Но я не могу пойти к человеку, которого я люблю, и попросить забрать меня отсюда, потому, что я боюсь… смертельно боюсь.
“Человек, которого я люблю!” Эти слова раскалённой стрелой пронзили его мозг. Он тряхнул головой.
– Но… как же…
– Нев. – Как сухо она произнесла это имя. – Я не живу с ним уже три месяца. Я жила у Сары Френч. Нев… Нев был ужасной ошибкой. Это жадный, мелочный человек!
Фурлоу почувствовал, что горло у него сжалось. Он кашлянул, посмотрел на темнеющее небо и сказал:
– Через несколько минут стемнеет.
Как глупо, не к месту прозвучали эти слова!
Она дотронулась до его руки.
– Энди, о Энди! Что же я наделала!
Она позволила ему обнять себя. Он погладил её волосы и тихо произнёс:
– Но мы снова вместе, как прежде.
Рут подняла голову и посмотрела на него.
– Беда в том, что этот человек в тюрьме не производит впечатления помешанного. – Слезы текли у неё по щекам, но голос звучал твёрдо. – Он думает, что моя мать была неверна ему. Большинство мужчин переживают по этому поводу. Я думаю… даже Нев должен страдать из-за этого.
Неожиданный порыв ветра стряхнул на них капельки воды с листьев. Рут высвободилась из его объятий.
– Давай пройдёмся пешком.
– В темноте?
– Мы знаем дорогу. И потом клуб верховой езды установил там фонари. Они освещают дорогу через пустырь в госпиталь. Они автоматические.
– Может пойти дождь.
– Не имеет значения. Мои щеки и так уже мокры от слез.
– Тут… дорогая… Я…
– Давай просто прогуляемся нашей обычной дорогой.
Он все ещё колебался. Было что-то путающее в этой роще… Какое-то давление, почти ощутимый шум. Он подошёл к машине, сел в неё и нашёл свои очки. Вылез снова, огляделся – ничего. Ни мошек, ни других, признаков чего-либо необычного – за исключением странного давления.
– Тебе не понадобятся твои очки, – сказала Рут. Она взяла его за руку.
Фурлоу вдруг обнаружил, что сдавило горло и он не может произнести ни слова. Он попытался понять, чего он боится. Это не была боязнь за себя. Он боялся за Рут.
– Пошли, – сказала она.
Он позволил ей пойти вперёд по направлению к аллее для верховых прогулок. Темнота сразу же окружила их, как только они вышли из эвкалиптовой рощи и ступили на аллею. Прикреплённые тут и там к соснам и каштанам фонарики отбрасывали сквозь листву причудливые тени. Несмотря на недавно прошедший дождь, дорога не раскисла, идти по ней было удобно.
– Мы одни на этой аллее, – сказала Рут. – Никто не выйдет из дома из-за дождя.
Она сжала его руку.
“Но мы не одни”, – подумал Фурлоу. Он чувствовал присутствие чего-то, что-то было в воздухе рядом с ними… осторожное, опасное. Он посмотрел на Рут. Её макушка едва доставала ему до плеча. Рыжие волосы тускло блестели в рассеянном свете фонарей. Гнетущая тишина и это странное ощущение давления. Утрамбованный чернозём дорожки поглощал звуки их шагов.
“Какое-то ненормальное чувство, – думал он. – Если бы его описал пациент, я сразу же попытался бы установить источник этих ощущений”
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20