А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Паниц Эберхард

Мой дорогой дядя Ганс


 

Здесь выложена электронная книга Мой дорогой дядя Ганс автора по имени Паниц Эберхард. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Паниц Эберхард - Мой дорогой дядя Ганс.

Размер архива с книгой Мой дорогой дядя Ганс равняется 210.89 KB

Мой дорогой дядя Ганс - Паниц Эберхард => скачать бесплатную электронную книгу


Мой дорогой дядя Ганс
Роман (нем.)

СЧАСТЬЕ И СТЕКЛО
1
Недели две-три назад меня вызвали в деревню Зандберг под Берлином, чтобы я забрал там обшарпанный чемодан из искусственной кожи, единственное, что осталось мне в наследство от моего дяди Ганса, который в конце прошлого года почил вечным сном. В местном совете мне показали дорогу к довольно отдаленному кладбищу, где, правда, на новых могилах еще не были установлены надгробья с фамилиями похороненных. Но у меня в руках были бумаги, официально удостоверяющие день и час смерти и причину смерти — острую сердечную недостаточность в результате несчастного случая. Многое, однако, оставалось сомнительным, многое — неясным, меня так и разбирала досада, что этот деятельный человек как-то загадочно и потихоньку, без всякого шума, без каких-либо чудес улизнул, да к тому же не заплатив арендную плату за домишко, скромную, правда, сумму, а также другие мелкие долги. Ни одной собственноручной его записки я не нашел, ни примирительного словечка, предназначенного семье, ни мистификации или оправдания, чего обычно при его художествах хватало с лихвой.
Я заплатил все, что следовало заплатить, посидел немного на чемодане в обчищенной квартире, узнав тут от соседей, что некая молодая белокурая женщина, Катя С, объявила то немногое из мебели и вещей, что оставалось после дяди Ганса, своей собственностью и давно увезла.
— Кто знает, куда она удрала,— сказала почтальонша, перемыла Кате С. все косточки и посоветовала мне во что бы то ни стало ее найти.
У меня, однако, ни малейшей охоты не было гоняться за этим хламом и за женщиной, которой, возможно, дядя Ганс был многим обязан вплоть до своего последнего часа.
Меня охватила страшная усталость, хотелось поскорее уехать отсюда и забыть все, что уже невозможно было изменить. До глубины души смущенный, узнал я, что дядя Ганс напоследок отрекся от своего имени, своего происхождения, от всех семейных связей и даже от самых близких родственников.
— Но у меня опять есть сын,— будто бы заявил он в присутствии свидетелей, в частности парня из Зандберга, перед самой смертью.
А ведь обычно он изображал своего родного сына этаким дьяволом во плоти, который всю жизнь доставлял ему кучу неприятностей. Дядя Ганс так и не примирился с тем, что на его долю, несмотря на множество прославивших его рискованных предприятий, несмотря на успехи и радости, не выпало на этом свете семейного счастья. Да, головокружительным, полным взлетов и падений был его жизненный путь, вся его жизнь, этакий своеобразный казус по сравнению с жизнью его добропорядочных родителей, сестер и братьев, племянниц и племянников, которые, удивляясь, а иной раз и негодуя, узнавали о том или ином эпизоде его жизни. Вот и теперь неуместной была бы грустная, всепрощающая улыбка, уместен был скорее недоуменный и бесполезный вопрос: кто мог бы это подумать, милый дядя Ганс?
По дороге, словно бы бесконечно тянувшейся от последнего его приюта до деревни, я заметил, что держу в руках тот самый чемодан, который никакой ценности не имел и стеснял меня, к тому же был изрядно потрепан. В ноябрьском тумане при тусклом свете фонарей, под взглядами людей на автобусной остановке я казался себе глупцом, таскающим за собой какую-то смехотворную ношу. Чемодану этому место в сырой земле, подле покойника без имени, подле цветов и венков. В нерешительности стоял я на остановке, раздумывая: то ли повернуть назад к могиле, то ли бросить сие наследство с моста, в сточные воды, неторопливо и безрадостно текущие куда-то в темноту. Но я все-таки сел с чемоданом в автобус, а потом в поезд и привез его домой, где, долго сидя перед ним, вытаскивал содержимое: игральные карты, шарики, шелковые платки, много исписанной бумаги— магические приспособления, что, оставшись без хозяйских рук мага, стали бессмысленным хламом»
2
Дядя Ганс, рассказывая о своем детстве и своей юности, особенно увлеченно вспоминал о Лагове, маленьком, ныне польском городке на берегу прекраснейшего озера в мире, которое он называл Лаго-Маджоре, перемещая его тем самым в Италию, потому что любой ценой хотел, чтобы в его детстве были южные края. Добрых слов в младенчестве слышал он не очень много, ему требовалось горячее солнце фантазии, чтобы, подобно всем людям, греться в лучах своих воспоминаний. При этом он тасовал как хотел не только события своей жизни, но страны и города, куда забрасывала его судьба за прожитые годы и десятилетия. Вообще пространство и время казались ему безгранично растяжимыми, сведения о его жизни были неисчерпаемы, противоречивы и не слишком достоверны. Тем педантичнее придерживался он порядка в мелочах, являлся всегда точно в назначенное время, возвращал взятые взаймы деньги, одевался тщательно, порой даже щегольски, тем самым привлекая к себе внимание.
Мать дяди Ганса, моя бабушка, боготворила его, как обычно боготворят всех первенцев. Ей пришлось с ним трудно: она была очень молодой, когда родители выгнали ее, потому что дитя, рожденное ею, было плодом тайной, бурной, но быстро отшумевшей любви.
— Человек этот был из дальних краев, я поехала за ним, —рассказала мне однажды бабушка, когда я спросил ее о тех временах, и покраснела до корней уже реденьких седых волос.
Она помнила большое озеро, окруженное лесами, там, куда забросила ее судьба. Какой еще теплый юг, когда на ледяном ветру замерзало дыхание, снегом заносило бедную хибару, в которой она нашла пристанище у родителей сбежавшего возлюбленного. Она терпеливо сносила унижения и жесточайшие упреки, не страшилась никакой работы, лишь бы как-то перебиться с ребенком.
— Согрешила, вот и дошла до бездолья,— так говорили тогда в городке.
Но ее разыскал друг ее отца, вдовец с пятью детьми. Он привез ее назад в Дрезден и женился на ней, с условием, что маленький Ганс остается в Лагове у родителей без вести пропавшего возлюбленного.
Дело было давным-давно, до первой мировой войны, а может, вскоре после нее, более точных дат в семье не называли. Как бы то ни было, но дядя Ганс при всяком удобном случае представлял свое детство в самом радужном свете, хотя его бросили на чужбине одного и мыкался он по свету, как никто в нашей семье. Лаго-Маджоре, легендарное озеро, осталось на карте его жизни в золоченой рамке, сказочная гавань, откуда началось его бурное странствие, где зародилась страстная жажда покоя или беспокойства, ибо в характере его господствовали противоречивые чувства, порывы и внезапные переломы настроения. Бесчисленное множество раз слышал я его рассказ о том, как он, ребенком, подплывал к живописным островам того озера, прыгал со скал и нырял в самом глубоком месте до дна. В доказательство он все эти годы хранил дивную, величиной с кулак, раковину, переливающуюся всеми цветами радуги. Раковина эта служила ему пепельницей, куда он, осторожно постукивая по ней трубкой, вытряхивал пепел, и доносила до него колокольный перезвон его детских мечтаний.
— Кто знает наверняка, откуда мы вышли и куда идем? — туманно изрекал он и подмигивал мне, когда мне было четырнадцать и даже восемнадцать лет.
И вот, сидя перед открытым чемоданом, погруженный в воспоминания, я удивлялся и спрашивал себя, куда делась дорогая ему как память раковина после того, как его не стало Выбросили ее, разбили или унесли вместе с другими вещами, одеждой и картинами, всем, что возникало у меня перед глазами, когда я о нем вспоминал?
Мне на ум приходили подробности наших разговоров, возражения, а порой насмешки и издевки моего отца, как только дядя Ганс начинал уж очень фантазировать.
— Сынок, сынок,— со слезами на глазах увещевала его бабушка,— не говори об этом, не надрывай душу.
Но мы, дети, особенно моя двоюродная сестра Инга и я, без конца допытывались:
— А что было еще?
Осторожно касались мы раковины, а дядя Ганс, бывало, приложит ее нам к уху и шепчет:
— Слышите? Озеро Лаго-Маджоре шумит как мировой океан.
Позднее я выкладывал в ответ свои школьные познания, то, что вычитал в энциклопедии: длину и ширину настоящего Лаго-Маджоре, глубину в триста двадцать метров — и брал под сомнение, что дядя Ганс нырял на такую глубину, чтобы достать эту раковину. Но он лишь улыбался, гладил меня по голове и возражал:
— Откуда же ей тогда быть?
Он снова прикладывал мне к уху раковину, голос его звучал еще настойчивей, худое, моложавое лицо с карими глазами и чисто цыганская черная копна волос склонялись надо мной.
— Однажды я поплыл ночью и потерял из виду берег,— начал рассказывать он как-то, вынуждая тем самым замолчать моего отца и всех дядей и тетей.— Утром я возвратился черный-пречерный, весь в чем-то маслянистом, точно выкупался в нефти.
Дядя Ганс, выпрямившись, отвернулся от меня, он обращался теперь к взрослым. Тогда на него все смотрели как на какое-то чудо, его пригласили в лучший отель острова Изола Белла, отдраили и надушили, его, чужака и нищего мальчишку, которого до сих пор гнали от дверей. Владелец тех островов, некий граф, размечтался уже о несметном числе бьющих к небу нефтяных фонтанов и баснословном богатстве,
— И ты, маленький фокусник, ты тоже получишь свою долю!
Граф был потомок знаменитых Борромео, у которых в гостях бывали Наполеон, Жорж Санд и Рихард Вагнер. Дядя Ганс уверял, что жил в том же самом роскошном замке, в княжеском покое, за одним столом с господами ел и пил самые изысканные кушанья и напитки.
— Апельсины, лимоны, оливки и инжир я срывал прямо с деревьев в саду, а ветки пышным цветом расцветшего олеандра тянулись мне в окно. Мама!—восклицал он, обнимая бабушку.— Я привезу тебе как-нибудь вот такой ароматный букет!
Поражения, разочарования и провалы дядя Ганс в своих рассказах небрежно обходил.
— Подумаешь! Какое это имело для меня значение? Нефтяных источников он не открыл; это была просто
грязь, колесная мазь, следы работы, которой он вынужден был заниматься с самого детства. И тем не менее он верил в чудеса, испытал предостаточно этих чудес на
собственной шкуре, хотя часто должен был возвращаться туда, откуда он вышел, в ничто.
— Изола Белла, Изола Мадре, Изола деи Пескато-риа,— мечтательно перечислял он острова Лаго-Маджоре.
Звучные эти названия он не выдумал, я проверил по книгам: до них, задымленных, омываемых нефтяными лужами, ныне добираются пароходами.
— Возможно, однако,— так заканчивал дядя Ганс свой рассказ,— всеобщее внимание было бы также возбуждено, приплыви туда ранним утром кто-нибудь, у кого руки и ноги были бы в золоте, а не в дегте, как у меня. Вот он действительно получил бы свою долю.
3
Когда дядя Ганс закрывал глаза, он, конечно же, видел контуры туч, которые тогда заволокли солнце, словно надвигалась гроза. Обратно он плыл чуть быстрее, но без спешки и без страха. Вдали, за лесами, в темноте сверкали зарницы, темнота вскоре окутала и его. По воде зашлепали крупные капли дождя и градины, он нырнул в глубину и мрак, а подплывая к берегу, держал в руках раковину, отливающую всеми цветами радуги. Он был тогда ребенком, как и другие дети, шаловливым, верящим в чудеса, хотя просто-напросто забрался в фешенебельный особняк и схватил первое, что увидел.
Никто его не звал домой, ему и по вечерам можно было не возвращаться. Пока луга зеленели, он пас овец, уходя с ними до холмов у леса, мечтал, тяжко вздыхая, смеялся и говорил сам с собой. Ягнята лизали ему руки и прижимались головами к его коленям; иные попискивали, точно младенцы, и повсюду топотали вслед за ним. Теплыми ночами дядя Ганс ночевал в самой середке стада, подолгу лежа без сна, потому что все кругом было таким волнующим и фантастическим. Он пытался истолковать каждый шорох, крики зверей и шелест в камышах, редко-редко человеческие голоса — крики заблудившихся, пение или галдеж.
Осенью дяде Гансу наконец разрешили ходить в школу. Он показал учителю свою раковину в величайшем возбуждении: он хотел плавать, нырять, гонять на лодке,
хотел к теплому чудо-морю, ведь здешний край не был его отчим краем.
— Кто рассказывает тебе подобный вздор? — спросил учитель, разглядывая экзотическую раковину, запыленную, закопченную, словно она долго лежала на камине в господском доме.— Откуда у тебя эта раковина?
Когда кончились уроки, учитель прошел немного с мальчиком по берегу озера Лагова, он слышал о грустной судьбе ребенка. Но посоветовать ничего не мог: в запасе у него было не много доброты, а мудрости и того меньше, только множество сентенций: не укради, не делай того, не делай этого,
— Смотри не опозорь родителей,— сказал учитель, прежде чем оставить мальчика одного.
А мальчик, когда учитель ушел, едва слышно всхлипнул и тихонько позвал мать. Потом, ничего не видя от слез, споткнулся, упал ничком на землю и остался лежать, обхватив обеими руками раковину. Но ждал он недолго, учитель заметил неладное и поспешил к нему.
— Ты больно ушибся, мальчик? — озабоченно спросил он и стал утешать Ганса.
Но мальчик не шевельнулся, не двинулся, не отвечал учителю, а лежал, удерживая дыхание сколько мог. Участливые слова учителя были ему так приятны, он прикрыл глаза и, словно избывая свою печаль, легонько застонал. При этом мальчик уткнулся носом в песок, и ему стоило больших трудов лежать спокойно и недвижно, будто случилось что-то серьезное. Но внезапно он чихнул, не сумев сдержаться, и это выдало его. Нерешительно, сгорая от стыда, он поднялся, отер слезы и сказал с запинкой:
— Ничего, ничего не случилось.
— Слава богу, какое счастье,— обрадовался учитель, покачал головой и, не найдя больше никаких утешительных слов, с легким сердцем удалился.
Больше учитель не обернулся, не спросил еще раз о раковине, которую в целости и сохранности видел в руках мальчика. Зачем он вообще вмешался и, поддавшись первому порыву, побежал к озеру вслед за учеником? Он слышал только что-то весьма смутное, людские пересуды, знал о возникавших во множестве подозрениях, но ничего серьезного за этим не крылось. Поэтому он рад был, что дешево отделался, и поспешил прочь, но все-таки не мог заглушить тревожного вопроса: как следовало ему
поступить, если бы вправду что-то случилось? Сам того не желая, он украдкой бросил взгляд назад, но увидел, что мальчик, веселый и бодрый, едва ли не вприпрыжку идет своей дорогой. И, вздохнув с облегчением, сказал себе: нет, ничего серьезного, напротив!
Солнце опять сияло, гроза прошла. Дождя почти и не было, только от лесов поднимался туман, обволакивая озеро голубой пеленой. И все же воздух оставался прозрачным в этот день, полный неожиданностей.
Птицы уже улетали, вороны, громко каркая, опускались на сжатые поля. Подобрав два-три колоса, Ганс вылущил зерна и сунул их в раковину, а раковину протянул самым громогласным крикуньям. Маленькая взъерошенная ворона, подпрыгивая, описывала вокруг мальчика круги, но приблизилась только тогда, когда мальчик застыл на месте, не смея дохнуть, тут птица стала зерно за зерном выклевывать из раковины.
С тех пор Ганс знал: силой воображения и притворством можно достичь многого, что кажется несбыточным. Он всю жизнь с благодарностью вспоминал учителя и взъерошенную ворону, ведь они навели его на эту мысль. И краденой раковиной очень дорожил, ставил ее на стол, когда впоследствии демонстрировал свои фокусы.
— Это она мне нашептала,— говорил он нам, детям, и показывал всегда одни и те же фокусы с игральными картами, шелковыми платками и шариками, которых мы не могли разгадать.
— Смотрите внимательно, слушайте,— кричал он нам неизменно.— Все люди хотят самого прекрасного, самого лучшего, нет, самого наилучшего! Самое-самое лучшее нам как раз подходит, а тут нам поможет только волшебство. Может, кто-нибудь знает, как иначе превратить трефового валета в туза червей?
Точно подброшенные чьей-то невидимой рукой, проплывали перед нашими глазами раскинутые веером карты, одна прилипала к стене, туз червей, и мы, завороженные, подхватывали за дядей магическое заклинание:
— Фокус-покус, бумбарлах!
4
Два или три года назад я поехал в Лагов, что в сорока километрах восточнее Франкфурта-на-Одере. Вдоль границы и реки по ту и по эту сторону — сосновые леса.
поля, луга, озера, деревни и несколько городков, названия которых я не запомнил. Куда я ехал, я осознал уже в пути, то ли глянув на дорожный указатель, то ли на карту автомобильных дорог. Однако же совсем не случайно оказался я на берегу того приветливого озера, которое было столь романтично преображено дядей Гансом.
Стояла солнечная погода, весна только начиналась, еще не толклись всюду туристы, на озере лишь единичные яхтсмены и байдарочники, кругом тишина, Мальчишки, на которых с удивлением таращилась стайка девчонок, босиком шлепали по холодной воде, плескались, брызгались. Мне показалось, что они вот-вот бросятся вплавь, нырнут и подерутся из-за трофея, который один из них достанет со дна озера. Раковину?
На заднем плане я, правда, видел не остров Изола Белла и не дворцы Борромео, а средневековый замок, выстроенный на косе, окруженный полуразвалившимися стенами и невысокими домишками, рядом колокольню и, возможно, школу, пестро раскрашенный фахверковый дом с резьбой по фронтону и на заборах, перед которыми толпились ребятишки. На рынке напротив — открытые прилавки под яркими навесами, плетеные корзины, глиняные горшки, блузки, платья и вышитые платки, и тут же рядом — яйца, капуста и отмытая до блеска морковь, жареное и печеное, и все — в облаке аппетитных ароматов. Я чуть не стал жертвой собственного воображения, представив себе, что время здесь остановилось и среди этой гущи телег, ярмарочной толпы, шныряющих под ногами кошек, собак, кур и голубей дядя Ганс — самый счастливый человек, как внушал он мне еще с детских лет. Скорее же всего, он ни разу не возвращался в этот городок, в который лишь к обеду, когда я уже осмотрелся в древних стенах, прибыли колонны автотуристов, нарушившие идиллическую тишину замка. Сам замок давно превратили в музей, а старинное здание с крестовым сводом, принадлежавшее рыцарям мальтийского ордена,— в роскошный отель с рестораном и кафе.
— Все тут изменилось,— сказал пожилой поляк, хорошо говоривший по-немецки, показывая мне гору Шпигельберг, где дядя пас овец.— Там теперь кемпинг, и он с каждым годом разрастается, занимает все больше и больше места.
Поляк посмеялся над толпами туристов, без неприязни говорил о прошлом — о войне и послевоенном периоде, о немцах, стариках, женщинах и детях, со всем своим скарбом покинувших некогда эти места.
— Теперь они иной раз приезжают со своими внуками, останавливаются перед домами, которые едва узнают, вглядываются, хотят увидеть, что из всего этого получилось.
Когда я назвал фамилию стариков, воспитавших Ганса, он пожал плечами.
— Король? Здесь не было королей, одни крестьяне.— Он показал на стену перед городской стеной, на голые кусты, надгробные камни.— Гляньте-ка там, а у нас никто не знает такой фамилии.
Но сохранились и документы — церковный реестр и полицейские акты, в них были точно занесены даты всех рождений, свадеб и смертей и, конечно же, даты семейства Королей, которые были бедными крестьянами. Я нашел даже даты регистрации их родителей, их дедов и бабок и более отдаленных предков, барщинных крестьян, что столетия назад построили у озера, на скалистой косе, которую то и дело заливало водой, укрепления и хижины, а позже и замок Поколение за поколением должны были они нести службу у бранденбургских рыцарей, позже — у мальтийских рыцарей, в чьи руки попал замок вместе с окружающими его деревнями, знатных, с головы до ног вооруженных членов духовно-рыцарского ордена, в длинных черных мантиях, с белыми крестами, на которых красовались орлы, рыцарей, каких можно было видеть на старинных, потемневших от времени картинах в музее замка Последний Король, упомянутый в документах, выполнял в дворянском поместье Лагов случайные работы: штукатурил стены, вставлял стекла, пока его не уволили и с помощью полиции не выдворили из города — он будто бы предумышленно бил дорогие стекла оранжереи в саду замка. И было это точно в том самом году, когда дядя Ганс покинул рай своего детства.
5
Прочитанная запись напомнила мне странную историю, которую дядя Ганс частенько рассказывал.
— Это не сказка для детей, а горькая правда,— серьезно и важно уверял он всех, но обращался в семейном кругу не к старшим, а к моим двоюродным братьям
и сестрам, к моему брату и ко мне, в последнее время еще к моим детям, его лучшим слушателям. И начинал всегда с описания природы вокруг легендарного Лаго-Маджоре, а также раковины, которую якобы выдул волшебник из прозрачного стекла.
— Из стекла выдул? Волшебник? — переспрашивали его.
Никто не хотел вот так вдруг поверить в чудеса, то и дело случавшиеся в дни его детства. Поэтому он ошеломлял своих слушателей для начала «доказательством»: распускал немного мыла в воде, дул в соломинку, и перед глазами слушателей плыли отливающие всеми цветами радуги мыльные пузыри.
— Точно так же выдувают стекло, этот жидкий песок, его можно окрасить, можно придать ему определенную форму или спрессовать, как ты того желаешь, подучить зеркала или оконные стекла, вообще всякие сокровища. Глядите!
Большой палец его, искривленный, точно серп молодого месяца, взлетал вверх, а кончик был белый, сплющенный, покрытый ороговевшей кожей и едва ли не прозрачный.
— С помощью этого пальца я вставил бесчисленное множество стекол в окопные рамы, только этим пальцем, без шпателя или ножа, с точностью до миллиметра, а держались стекла как влитые. Я выбирал себе самые лучшие заказы, самые большие окна, витрины, целые галереи и крыши из стекла. Люди называли меня «Лунный стекольщик», ведь я и по ночам умел работать со стеклом, хотя большинство людей даже днем не видят, что такое хорошее, чистое стекло.— Он протягивал нам обе руки и тихо, таинственно говорил: — Вот оно — самое лучшее стекло.
И тут уж никто из окружающих не сомневался больше, что у него в руках стекло, что он примеряет его в рамы, стеклит крыши и вдали от семейной суеты и всего мира возводит стеклянный дом, в котором мы сидим, слушаем его и удивляемся.
Да, стекло в те времена было очень дорогим, вообще самым дорогим из всего, что дядя Ганс, если не считать раковины, встречал на берегу озера.
— Стекла трогать не смей, парнишка,— грозил ему дед, старый Король, отсылавший мальчика то к овцам, то в школу — смотря по погоде.
Но висячий замок на сарае, где хранилось стекло, можно было при известной ловкости открыть и без ключа. Гансу удалось отыскать между дранками и стружками несколько обломков стекла, которые он вставил в оконце лачуги на опушке, чтобы иметь хороший обзор, когда приходилось прятаться в ней во время дождя. Мало-помалу он пробил окна на каждой стороне лачуги, внизу и вверху стен, так что и лежа видел озеро, городок, овец на лугу и даже небо. Когда бушевала буря, по небу тянулись темные тучи и дождевые капли или градины стучали по стеклу, он прижимался лбом к окну и дивился, что находится сразу и в лачуге и на улице. Как только солнце опять прорывалось сквозь тучи, он с нетерпением ждал радуги, и порой лачуга, казалось, превращается в сверкающий стеклянный дом. Ганс пытался руками удержать на оконных стеклах пестромерцающие блики, но только протянет он руку, и чудо развеивается, а сырость каплями стекает ему на лицо. Овцы блеяли, старик Король звал-звал мальчика и ругался:
— Только приди домой, паршивец!
Оконца в лачуге, работа со стеклорезом и с замазкой — ничто не укрылось от старика, только о мечтаниях мальчика он понятия не имел. Тот получил хорошую взбучку, новую порцию поучений, на дверь сарая дед повесил новый замок и с ворчаньем приказал Гансу взяться лучше за полезное дело.
Так Ганс стал возить тележку, груженную стеклом, и чистить стекла, которые дед вставлял в оконные рамы, а однажды ему позволено было большим пальцем притереть замазку и за эту работу, выполненную ловко и тщательно, его впервые в жизни похвалили.
— Глянь-ка, стекло принесет ему счастье! — говорили люди.
Скоро старик Король разрешил ему работать одному, а сам чесал язык с любопытными, удивляясь, как это его «ученик» в мгновение ока нарезал и вставлял в рамы натертые до блеска оконные стекла. В кабачке, потягивая пиво и водку, он хвастал:
— Да, стекло принесет ему счастье!
Мальчонке с такими золотыми руками нечего было терять время на овец и школьную премудрость. И не лучше ли теперь мастеру Королю держать в своих трясущихся руках пивную кружку, если Ганс куда вернее управляется с оконным стеклом?
Недостатка в стекле и замазке не было, равно как в усердии и речистости, дабы все жители городка обзавелись в своих домах приличными окнами. Но намерениям этим имелись пределы: хибары с крошечными оконцами, нужда и бедность безземельных и неимущих крестьян и рыбаков. Никто здесь не проявлял желания обзавестись такой роскошью, как стекло. Там, где хлеба в обрез, хватает слепого света мутных окон. А разобьется окно, так в трухлявые рамы вставляли кусок картона или заклеивали трещину полоской бумаги. Редко кто вставлял целиком новое стекло, а тем более заменял всю раму — самое большее, если уж ветер слишком зло свистел в клетушке, так, вставят обрезок или укрепят окно куском замазки. Даже более состоятельные жители Лагова избегали крупных затрат на хрупкий товар, пока не наступала крайняя нужда. Подобно родителям и прародителям, они сиднем сидели в своих мрачных комнатушках, а по вечерам все равно захлопывали и запирали ставни на засов; времена были неспокойные, назойливые взгляды — нежелательны. Даже владельцы лавок — булочники, мясники и мелочные торговцы — не поддавались на уговоры увеличить свои витрины или обновить их, чтобы привлечь больше покупателей. Они сокрушались и плакались, клеймили расточительность и чванство. С какой стати позволять, чтобы за ними следили, к тому же через стекла Короля, вставленные за сумасшедшие деньги?
Только помещик проявил щедрость:
— Я всегда плачу за хороший свет хорошие деньги.
Он приказал остеклить заново не только окна по фасаду старинного барского дома, но конюшни, теплицы и оранжерею во дворе замка. Даже рамы они с дедом покрасили заново, а стекла отполировали до блеска, так что Гансу одно удовольствие было смотреться в них и гримасничать.
-- Эй, кривляка, пошел прочь! — ругал его помещик, который то и дело являлся, чтобы проверить их работу.— Вот тут я вижу пылинки.
Своею тростью он вдребезги разбивал стекла, не вычищенные, по его мнению, до блеска. Каждый раз он был чем-то недоволен; в хлеву же и в оранжерее так разбушевался, что осколки летели, словно началось светопреставление, а старик Король от страха и злости едва не выпал в последнее целое окно.
По для маленького Ганса эта расправа над стеклами, эта груда осколков была хорошим уроком. Он притащил новые стекла, снова нарезал и примерил, укрепил замазкой, притер и понял, что, пока будут осколки, у него будет и работа. Он своими глазами видел, что достаточно просто удара палки, чтобы для окна, которое отстояло бы годы и десятилетия, потребовалось новое стекло.
Л так как Ганс от своей работы получал удовольствие, он скоро решил, что может таким способом всегда добывать себе работу. Днем он выискивал себе будущие рабочие места, а по ночам ударом палки доказывал свою необходимость Особенно возбуждали его рвение кичливые виллы с огромными окнами, а также стеклянные оазисы садоводств с их оранжереями. У него вошло в привычку внимательно осматриваться по сторонам во время своих странствий и между делом подбирать подходящую палку и еще более действенные камни. Вскоре по вечерам в его карманах гремело так много метательных снарядов, что он, швыряясь ими, терял всякое чувство меры и на следующий день не справлялся с навалившейся работой. Но, чтобы создавать, он был вынужден разрушать и потому учился сдерживать себя и ограничивать, притворно выражать сочувствие и ужас, хотя ему, скорее, хотелось ликовать и прыгать от радости. Он высказывал самые невероятные предположения, поскольку потерпевшие, не приметив ни града, ни палящей жары, ни птичьих стай и, уж конечно, умышленных налетов стекольщика, грешили на сверхъестественные силы, что везде и всюду с таким упорством крушат оконные стекла. Ведь подкрадывался-то кто-то по ночам, бесшумно, слышно было только, как звенели осколки, никаких других следов не оставалось. Убирать метательные снаряды, что было тяжело и рискованно, ему не приходилось, он пользовался камнями с дырками — они, как считается, приносят счастье,— привязывал к ним веревку, закидывал с безопасного расстояния, а затем подтягивал назад. Тем самым исключалась возможность, что разбито будет больше стекол, чем он намеревался. Искривленным большим пальцем он раскручивал веревку, искусно запускал камень в цель, усиливая или приглушая— смотря по настроению и обстоятельствам — звон стекла, который для Ганса звучал музыкой и перезвоном колоколов.
Хотя старый Король много хворал и лишь с трудом справлялся с заготовкой стекла, его дело процветало. Парень мог себе позволить какое-то время работать то в одном, то в другом краю или заранее наметить себе деревню, где снимал комнату и держал наготове нужный запас стекла. При этом он учитывал даже особенность характера будущих клиентов, удобства на рабочем месте, виды на приятную беседу или вкусную еду, что большей частью и решало дело. Когда же он утром завтракал с хозяевами, выпивал водочки, а речь заходила о том, что слишком часто теперь бьются окна, ему стоило большого труда не расхохотаться или не вытащить из кармана свои «счастливые» камни в доказательство, что вовсе не воробьи, ястребы или все усиливавшийся гул тракторов и автомобилей повинны в том, что стекла бьются, как предполагал иной глупец.
— А есть у тебя сейчас такой камень в кармане, с дыркой и на веревке? — спрашивала моя дочь, когда дядя Ганс рассказывал эту историю бог знает в который раз.
Она внимательно слушала, принимала все на веру, как чистую правду, в чем дядя Ганс всегда клялся. Похлопав но его карманам, она бывала глубоко разочарована, что там звякали только ключи и вовсе не было той уймы денег, что он получал за стекло.
— Деньги? — переспрашивал кто-нибудь из его братьев.— Да наживал ли ты когда-нибудь деньги, Ганс?

Мой дорогой дядя Ганс - Паниц Эберхард => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Мой дорогой дядя Ганс автора Паниц Эберхард дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Мой дорогой дядя Ганс у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Мой дорогой дядя Ганс своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Паниц Эберхард - Мой дорогой дядя Ганс.
Если после завершения чтения книги Мой дорогой дядя Ганс вы захотите почитать и другие книги Паниц Эберхард, тогда зайдите на страницу писателя Паниц Эберхард - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Мой дорогой дядя Ганс, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Паниц Эберхард, написавшего книгу Мой дорогой дядя Ганс, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Мой дорогой дядя Ганс; Паниц Эберхард, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн