А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И овладевала мной, прошу простить дурной каламбур, зеленая тоска. Захотелось чего-то и в самом деле оригинального и необычного. И вот сижу я в „Прозелени“ как-то и в который раз предаюсь унынию, что не найдется в городе ни одного человека, что не носил бы зеленого костюма, зеленых перчаток, зеленых башмаков, зеленых шляп, зеленых очков, и цвет кожи и волос у кого-нибудь были хотя бы красного или синего цвета. Пью я зелено вино, гляжу в окно, где на зеленом лугу зеленые дети запускают в зеленое небо зеленого змея, и думаю, что даже очень симпатичный цвет можно превратить в цвет, вызывающий тошноту. И вдруг — о счастье! — я вижу, как входит в кафе, человек голубого цвета, весь-весь голубой, и садится за столик, который тоже начинает сразу отсвечивать синим цветом. Я бросаю официанту зелененькую и бегу в его угол, а под ним и в самом деле даже стул голубой, глаза у него голубые-голубые, костюм голубой, волосы, кожа. „Ох, думаю, наконец хоть один решил стать оригинальным в этой стране, хоть один в знак протеста — пусть это и нелепо — но выкрасился в другой цвет“. Подсаживаюсь к нему. „Позвольте, говорю, пожать вашу мужественную руку. Откуда вы такой?“ А он: „Откуда? откуда? Из Голубого города — вот откуда! У нас все голубое до неестественности: и трава, и небо, и деревья, и дома, и цветы!.. Вот и хожу сюда. Здесь, среди зеленых, хоть душу отведешь!“ Тогда-то я и понял условность и относительность оригинального одиночки. Всегда надо искать из какого он города. А настоящая оригинальность — ох, это дело крайне редкое!
Степа вздохнул. Тем временем второй кот нашел где-то заржавленную лопату и молча принялся рыть в куче щебня углубление. Он был взлохмачен, оборван, грязен и угрюм. Борис чувствовал, что прав в своем осуждении, и вместе с тем какое-то ощущение вины перед этим котом охватило его. И чтобы хоть что-то сказать, чтобы перевести как-то разговор, будто и не было у них никаких разногласий, Борис спросил:
— А откуда здесь все же собака взялась?
— А ты что, не понял? — удивился Степа.
— Иностранные языки знать надо, — мрачно отозвался второй кот, ударяя лопатой по щебню. — Язык — это оружие в жизненной борьбе. Тебе, да вот ему, — он кивнул на Степу, — повезло, что я с вами.
— Он все языки знает: и крысиный, и собачий, — пояснил Степа. — Крысы и решили, что раз собака, значит, нас нет. А это он лаял.
Борис смотрел, как Степин приятель сумрачно провел лапой по гуцульским своим усам, черную перчатку он снял, и, несмотря на грязь, видно было, что кончики лап у него белые, как и у Степы. Не в силах шевельнуться и помочь Борис смотрел, как коты разгребают кучу щебня и мусора, запихивая в образующиеся ямы трупы крыс, а потом заваливают снова щебнем и утрамбовывают. Темный потолок, тусклое светлое пятно в его середине (свет от лампочки), переплетение толстых и тонких труб, кучи щебня и хлама, трупы убитых крыс, их кровь, казавшаяся в полутьме подвала черной, спертый воздух, собственные дрожащие от слабости и усталости руки, — все это привело Бориса в подавленное состояние духа. Словно бы они навсегда были обречены здесь находиться, потому что повсюду крысы, выхода нет, и скоро они и сюда явятся. Крысиный командир ведь сказал, что подвал окружен. Назад не вернуться, да и впереди явно, что верная гибель. И коты, молча работающие коты, это ведь из-за него они погибнут! Пусть лучше уходят, а его оставят! Но в этот момент Степа отбросил лопату и протянул Борису руку.
— Вставай. Пора идти. Держи топор. Крысы, я полагаю, перекрыли все выходы. Но мы пробьемся. Главное, пройти Извилистую Яму. Кривой Дорожкой идти нельзя. Там ловушки и посты на каждом шагу и каждом повороте, — он глянул на приятеля, тот согласно наклонил голову. — Как пройдем Яму, там будет прямой путь на карниз. Обычно он свободен, потому что слишком широк. Слишком много надо войск, чтобы нас задержать. Да и пространство там большое, а крысы боятся открытого пространства. А по карнизу мы как раз и выйдем к окну Мудреца.
— Зачем ты все это говоришь? — спросил Борис, поднимаясь тем не менее. — Я все равно ничего не понял и не запомнил. Да и вообще, зачем вы со мной связались? Какой из меня Победитель Крыс!.. Я же только для вас обуза. Лучше бросьте меня здесь и пробирайтесь к Мудрецу сами. Я же не из этого города, — напомнил он им Степин рассказ.
— Что я тебе говорил! — воскликнул мрачный кот. — Эпоха богатырей прошла. Давай и вправду вернемся. Не из этих людишек делаются Настоящие Витязи!
Степа отрицательно покачал головой.
— Ты можешь вернуться, если хочешь, — сказал он. — Конечно, нынче нет богатырей. Но кто знает, как они в старину появлялись! Может, так же вот, через слабость. А тебе, — обернулся он к Борису, — я еще раз скажу. Ты тоже свободен выбрать свой путь. Никто тебя не неволит. Но то, что можешь сделать ты, мы, коты, не можем. Людские дела должны решать сами люди. Ты говоришь, что ты не из этого города. Но кто тебя сюда звал? Зачем ты сюда попал? Почему не вернулся к себе, когда мог? Этого я не знаю и не понимаю. Если дойдем до Мудреца, возможно, он объяснит.
Борис робко посмотрел на котов. Степа стоял, подкручивая усы и ободряюще подмигивая ему. Зато его приятель как всегда был угрюм, достав из кармана кистень на цепочке и поигрывая им, он высматривал что-то впереди. От него ни совета, ни ободрения не дождешься, это Борис понимал, и все же хотелось ему заслужить симпатию мрачного кота.
— Если вам кажется, что я должен… то есть, если я смогу, не буду вам в тягость… и не погублю вас своим присутствием… — этого Борис больше всего боялся, что от его неловкости, неумелости, неуклюжести может произойти какая-нибудь катастрофа, — я, конечно, иду… я хочу попытаться, хотя не знаю, смогу ли я…
— Вот и хорошо, вот и решили, — сказал Степа, а второй кот поморщился на робкие речи Бориса, и Степа спросил его: — А ты что решил? С нами? Или в свое Укрывище?
— Вы без меня не пройдете Извилистой Ямой. Там каждый топор может понадобиться. Особенно такой, как мой. А если они и в самом деле откроют казармы и выпустят на открытое пространство войска?..
— Ну тогда и ты нам не поможешь.
— Однако и помехой я тоже не буду, — рассмеялся сухим и раздраженным смехом второй кот.
Борис уже стоял на ногах. Раны, укусы, царапины зажили, словно их и не было, хотя усталость так и не прошла. А впереди, судя по словам котов, была еще дальняя и трудная дорога.
— Ну пошли, — сказал он. — Пока ноги двигаются. Я только одного не пойму, — обратился он к Степе, взваливая топор на плечо, — как же так получается, что в маленьком подвале, подсобном помещении маленького кафе и река оказалась, ну поток, во всяком случае, и масса комнат, и дальние проходы, искусственные горки, какое-то открытое пространство, а теперь я слышу, что и казармы тоже где-то здесь расположены?
— Ты забываешь, что крысы — подвальные, подпольные жители, — Степа вдруг нервно зевнул, обнажив пасть, полную острых клыков, как тигр в зоопарке, которому досаждают посетители, но он бессилен их прогнать, и только нервно и злобно зевает, обнажая клыки. — Мы только краешек их мира задели и увидели. А это целый мир под землей. И он принадлежит им. Нет такого места на земле, куда бы не было тайного хода из крысиного подземелья. Здесь их обиталище, их сокровища, их казармы, их войска, их дети и жены, их запасы. А какова общая площадь их подземного царства, даже мы не знаем. Но кое-какие пути здесь и нам известны. И гораздо больше, чем полагают крысы. Впрочем, сам увидишь. Хвалиться не буду. Я, конечно, не братец Макс, хотя и чертовски похож на него, а всего лишь известный тебе Степа, но за что я берусь, то делаю.
И они пошли.
Первым, как и раньше, пробирался Степа. В середине ковылял Борис, одуревший, с трудом двигавший ногами и спотыкавшийся на каждом шагу, замыкал группу мрачный кот, время от времени подхватывавший и ставивший Бориса на ноги, когда тот падал. Помещение с тусклой лампочкой осталось позади. Да и оконца пропали. Темнота была бы кромешная, если б не горевшие желтым светом глаза котов. Согнувшись почти вдвое, они пролезали под чугунными толстыми трубами, а порой перелезали через них, затем очень долго шли вдоль тонкой, холодной, похоже, водопроводной трубы, держась за нее рукой, чтоб не сбиться с пути, по лицу били свисавшие откуда-то сверху провода, то скрученные жгутом, то царапучие, оголенные, оборванные. Потом нечувствительно проход начал сужаться, а потолок задираться все выше, пока труба не ушла в сырую, влажную и податливую землю. Борис невольно въехал в землю рукой по самую кисть и остановился. Степа взял его за плечо.
— Мы уже в Яме, — шепнул он. — Теперь осторожнее.
Края Ямы были выше их голов, путь в ней был извилист, за каждым поворотом могли скрываться враги, могли они и сверху обрушиться. У каждого угла Степа замедлял шаги, так что Борис каждый раз налетал на него, настороженно вслушивался, всматривался. Однако крыс нигде не было.
Но только Борис успел удивиться их отсутствию, как они появились. И не то слово — появились. Они посыпались сверху, словно вытряхнутые кем-то из мешка. И их, этих крыс, было не две, не три, а по крайней мере десятка полтора. Они сразу разъединили троицу путешественников, вклинившись между ними.
— Бей наотмашь! — крикнул шедший сзади мрачный кот, а впереди послышалось яростное мяуканье Степы.
— Пробивайтесь вперед! — заорал потом и он. — Там просторнее-е!..
Но и здесь уже было достаточно широко для полного размаха топором. Крысы припоздали напасть на них в самом узком месте Ямы, где у них было бы явное преимущество. В почти кромешной темноте, в глубокой извилистой яме начался отчаянный бой, бой почти вслепую, почти наощупь, бой, основанный на чутье и интуиции. Борис послушно двинулся за Степой, удар меча распорол на левом плече ему пиджак, рубашку и рассек руку. Увернувшись, он бросился следом за какой-то темной фигурой, летевшей к выходу из Ямы. Яма вдруг кончилась. Фигура вскарабкалась вверх по откосу и остановилась, повернулась, и Борис увидел горящие желтым светом как фонари глаза Степы.
Тогда он опустил топор и, опираясь на него, как на палку, тоже выбрался наверх. Ноги дрожали, заболело разрубленное плечо. Наступила слабость, и он присел, почти упал на кучу сырой земли. Перед ним простиралось довольно широкое пространство, что-то вроде Подвальной Площади. „Крысы боятся открытого пространства“, — вспомнил Борис. Но как бы опровергая эти слова, на площади, как две тучи, щетинясь мечами и копьями, стояло два крысиных полчища, поджидая их.
— Дай-ка я слюной тебе плечо смажу, — склонился над дрожащим от усталости, боли и перенесенного потрясения боя заботливый Степа. Был он весь в крови, лапы казались распухшими: непонятно, чем он дрался, то ли топором, то ли лапами. — Видишь? — спросил он. — Теперь тебе понятно, кто здесь одинок. Тот крысеныш был не одинок, просто среди нас он был как из другого города. Это они нас поджидают.
— А где?.. — начал было Борис, имея в виду отсутствие второго кота. Он не договорил, Степа его понял с полу фразы.
— Подождем еще. Эти еще нас не заметили. Они думают, что мы в ловушке.
— А может, надо идти помочь?..
— Он и сам выберется. Подождем. Сиди, не шевелись, — сказал он через минуту, — а я пройду по краю.
Он двинулся по краю Ямы, ловкий, изящный, осторожный, будто и не он выдержал только что жестокий и кровавый бой. Своей походкой, крадущейся, с легкой припрыжкой и приседанием, замиранием и залеганием на месте, напоминал он сейчас Борису того маленького котенка Степу, игручего и подвижного, который любил залегать, таиться, а потом неожиданно наскакивать то на занавеску, то на бумажку, перекрученную и привязанную за ниточку. Только здесь все серьезнее. И точно: вдруг неожиданный прыжок вниз, в Яму, глухая возня, крысиный писк, и вот уже на поверхность выбрались оба кота. Второй, несмотря на задержку и явные трудности боя, был оживлен и доволен, глаза светились, а длинным языком, который он выбрасывал в разные стороны, он облизывал свою физиономию, доставая едва ли не до глаз.
— Ого! — воскликнул он, увидев крыс.
— А вы говорили, что они открытого пространства боятся… — сказал Борис, — а вон их сколько!
— Поодиночке — боятся, а так кого же им бояться, когда их много.
— Разве что нас! — хмыкнул Степа и спросил Бориса: — Белых пятен у нас не заметно?
— Только на лапах.
— Это дело поправимое, на то перчатки есть.
Они замолчали, глядя на две крысиных колонны, две армии, два отряда, две черные тучи, которые все увеличивались за счет крыс, выскакивавших, выпрыгивавших, выбегавших из каких-то боковых проходов. Внезапно два прожектора, как две светлые руки, зашарили по краям Ямы, ища котов и Бориса. От этого неожиданного света, направленного в их сторону, Борису показалось, что крысиные тучи стали еще темнее, что они разбухли до предела.
— Сейчас грянет, — невольно пробормотал он, как про грозу.
— Надень перчатки, живее, — шепнул Степа приятелю, а Борису: — не всякий гром бьет, а и бьет, да не по нас.
— Ты что задумал? — шепнул мрачный кот. — Сейчас придется грызть им глотки и ломать хребты. Но и нам отсюда не уйти.
— Это почему же? — спросил Степа.
Лучи прожектора скрестились на них. Крысы зашевелились и стали надвигаться. Казалось, какая-то липкая тягучая масса покрывает метр за метром, захватывая эти метры навсегда, как пролившийся — только не из пузырька, а из бочки — клей.
— Покажем им себя, — сказал Степа и распрямился во весь рост.
— Эй! — крикнул он, обращаясь к крысам. — Стойте! Перед вами Настоящие Черные Коты. Коты, Приносящие Несчастье. Вам всем несдобровать, если мы перейдем вам дорогу!
Крысы заколебались, но остановились. Между двумя их отрядами оставался еще проход, но он с каждой минутой уменьшался, поскольку отряды разбухали и увеличивались от все новых подходивших крыс.
— А, я понял, — пробурчал второй кот.
— Вот именно, — сказал Степа. — Все зависит от нашей скорости. Потом они уже не перешагнут того места, где мы пробежим, — объяснил он Борису, — но постараются не дать нам это сделать. Слушай, мы постараемся бежать так, чтобы разделить их, я впритирку к левому отряду, а он — к правому. В середине останется проход для тебя. Иди и не бойся. Они не посмеют даже лапы просунуть через черту, которую мы проведем своим бегом. Понял?
— Понял, — ответил Борис, хотя понял не все, но одно ему было ясно, что времени для подробных объяснений нет.
Степа залихватски приосанился, над головой его взвился пушистый черный хвост, на физиономии появилась дерзкая и хитрая усмешка, он махнул лапой и рванулся с места. Через секунду второй кот нагнал его, и они врезались в еще остававшийся узкий проход. Их бег словно двумя ровными линиями чертил коридор между крысиными отрядами. В них полетели копья, кто-то попытался броситься им наперерез, но был смят яростным напором бега и мощными ударами кошачьих лап.
Борис бежал следом за котами. Его словно что-то подняло и несло. Усталости, напряжения, страха он совсем не испытывал. Он бежал сквозь строй крыс, их сопенье, кряхтенье, пыхтенье, смрадное дыханье, причмокиванье, лязганье зубами, слюноглотанье, звяканье мечами, угрозы, удушливый запах, оскаленные пасти, — все это окружало, сопровождало его во время бега. Но ни одна лапа, ни один меч, ни одно копье не пересекло черты, проведенной котами. И вот, наконец, он вбежал в тоннель, а Степа, пропустив его, перебежал крысам дорогу, закрыв тем самым для них вход, и вскоре догнал Бориса в глубине тоннеля. В этот момент Борис с размаху стукнулся плечом о выступавший из стены большой камень и невольно болезненно вскрикнул.
— Ага, это здесь, — бросил Степа, не обращая внимания на его вскрик, — помогите мне! Пока они не опомнились, нам надо исчезнуть. Настоящих Черных Котов давно и не осталось, — говорил он, с помощью второго кота выворачивая камень. — Потому и разрешено не чистой силе являться в этом облике. Это мы их на понт взяли.
Камень вывалился, они все втроем влезли в образовавшееся отверстие и, насколько могли аккуратно, приладили камень на прежнее место. В темноте (или при свете кошачьих глаз? — Борис и сам уже не понимал этого) он разглядел верхушку приставной лестницы, уводившей куда-то вниз. Они стояли на краю обрыва и путь был только один — по лестнице, опять куда-то в неизвестность, Коты полезли первыми, Борис за ними. Спустившись, они очутились в сравнительно небольшом помещении, из которого, однако, вел куда-то еще один проход, сразу бросившийся в глаза Борису. Он уже начал привыкать к этому бесчисленному переплетению всевозможных подземных ходов, выходов, проходов, о которых трудно было даже подозревать, стоя на улице, на твердой поверхности. Коты сложили лестницу, и Степа первым, согнувшись, шагнул в проход. Борис снова оказался в центре. Путь был недолог, но труден. Идти приходилось, нагибаясь почти вдвое.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29