А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Что-то прекрасное, оранжево-белое, марлевое вспыхнуло в памяти, а над оранжевым - красное, круглое - мотоциклетный шлем, Васьки Белова шлем, отцовского ученика.
- А врешь? - Новая, удивленная интонация сбила Ивана с толку.
- Правда! Сам шил, красил сам!
- Ай, врешь! - разочарованно. И взрыв смеха.
Так. Опять мина взорвалась. Иван огляделся. На него отовсюду смотрели глаза, полные веселого ожидания.
- Федоров! Еще одна реплика - и выйдешь вон!
Ну, что ж ты, Моторихин? Совсем бдительность потерял. Кругом мины рвутся, а ты... Замолчать надо. Немедленно. И сесть.
- А у нас классного руководителя нет! Сами...
Тут уж все, не дожидаясь федоровского "ай, врешь", прыснули и выразительно поглядели в сторону своей учительницы - что скажет? Поддел новенький, здорово поддел!
А Ивану и невдомек, что он кого-то поддел. Он правду сказал.
- Правду говорю! Валентина Сергеевна заболела, в город увезли, Андрей Григорьич приходит и говорит: свободных учителей нет, как хотите. Сами управитесь? А я, говорит, вам помогу.
- Как ты сказал, Ваня? - переспросила учительница и сощурилась на него через очки. - Класс без руководителя?
- А что такого? - удивился он в свою очередь.
- Ну знаешь... - Она с сомнением покачала головой.
- Да не верьте вы, врет он все! - крикнул Федоров.
Кругом рвались мины.
* * *
На школьном дворе Ивана окружили. Пять человек. Впереди Федоров. Улыбается. Зубы большие, красивые. Только на одном, на переднем выбоинка. Круглая.
- Моторкин, - начал Федоров, - ты где так врать научился? У вас в Фалалееве уроки вранья, да?
"Драка, видно, будет", - печально подумал Иван. Ох, не любил он этого! Но видно, будет драка. Куда денешься...
Промолчал, глядя в упор на федоровский с выбоинкой зуб.
- А что, Моторихин, вы небось и в колхозе не работаете? Тилигенты!
- Почему не работаем? Работаем, - спокойно ответил Иван, обрадовавшись, что разговор пошел более или менее мирный.
- Ну? - удивился Федоров. - И деньги зарабатываете?
- Зарабатываем.
- А по сколько?
- А не знаю.
- Как это - "не знаю"?
- Правда, не знаю. Нам на руки не дают.
- Что-о?? - Федоров поражен. И глаза круглые, и рот нараспашку. - А куда ж их девают, деньги-то?
- На школьный счет, в банк, - охотно объяснил Иван. - Когда школе надо что - директор берет. Телевизор купить или путевки, например, девятому классу - по Волге.
- Ай, врешь! - Федоров весело и зло соскочил на прежнюю тропу. - Себе берет директор твой! - Мальчишки захохотали.
- Мы проверяем, - сказал Иван строго, а у самого сердце стучало торопливо: раз-два-три... раз-два-три...
- Проверяете? Кого?
- Не кого, а что, - разозлился Иван, - расходы проверяем!
- Ай, врешь! Директор твой небось "Волгу" себе купил!
Что-то гулко толкнулось Ивану в уши, жаром залило щеки, слезы выступили на глазах. Не хотелось, так не хотелось драться.
- Каменный дом небось построил!
Иван бросился на Федорова. Мальчишки отступили.
* * *
Вечером отец сказал:
- Собери-ка мне, Надежда, чемоданчик. Поеду к Егору.
- Зачем это?! - всполошилась мать.
- Зачем в гости ездят?
- В гости? Не про гости думаешь. На разведку собрался!
- А хоть бы и так.
- Незачем ехать! - отрезала мать. - Работать надо, а не баклуши бить! Сманил черт лысый! Меня уже спрашивают: когда твой курортник на работу выйдет?..
- Курортник! - беспечно засмеялся отец. - А ты скажи: курортник, мол, на курорт поехал, кланяться велел.
- Петр, не доводи! Уедешь - развод возьму!
- А мне и лучше, - пошутил отец. - Я себе городскую найду.
- Ах так!
- Так вот!
"Эх, батя, - с горечью размышляет Иван, - и окурок опять в цветочный горшок затолкал. Мать тоже хороша. На принцип ставит: развод возьму! Пустой шум. Город, городские. Андрей Григорьич рассказывал про городскую-то жизнь. Как учился в институте. Книги на последние покупал..."
- Видала я этих городских! - кричит мать.
"Видала ты... Что ты видала? Андрей Григорьич говорит: "Кончите школу - езжайте учиться дальше. Обязательно езжайте".
Вошла бабушка.
- Батюшки-светы, думала, пожар. А тут с жиру бесятся. Чего ты, Надежда? Ну, пускай съездит, проветрится. Брат у него там. Сальца пускай брату отвезет. Грибков. Слышишь, Петя?
- Будет сделано! - обрадовался отец.
- Ну, мама... - сказала Надежда Егоровна. - Я тебя не понимаю.
- И зря, - сухо сказала бабушка. - Человека на веревке держать негоже. Пускай едет, погуляет. А мы... - Бабушка помолчала. - Мы поживем увидим, - повторила она слова, сказанные отцом по приезде. Посмотрела на Ивана, прищурилась. - Вот вы тут шумите, а того не видите, что кавалер у вас с подбитым глазом...
* * *
Драка с Федоровым, несмотря на полное фактическое поражение, как ни странно, пошла Ивану на пользу. Он был принят как с в о й, с в о и м побитый, хотя в его положении это мало что изменило: сам-то он по-прежнему не хотел быть с в о и м. Он стал теперь сдержанным, настороженным, лишнего не болтал, а если учился не худо, так больше по инерции...
А потом произошло вот что. Классная задала сочинение - "Кем я хочу быть?" Иван пришел домой, забрался на чердак - там законное местечко старый тулуп у окна - и, отключившись от постукивания бабушкиной швейной машины, стал думать.
* * *
Андрей Григорьич пришел к ним в пятом - вести историю. Иван Моторихин летом еще, выкупив учебник, пролистал его, все картинки разглядел и многие параграфы прочел. Кое-что ему понравилось, но в основном учебниковы слова отскакивали от его головы, как пинг-понг...
С Андреем Григорьичем пошло по-иному. Он рассказывал про всех этих героев древности, великих полководцев, мыслителей и поэтов так, словно знал их лично, домами был знаком и хаживал в гости. В его неторопливом рассказе они словно выступали постепенно над книжной страницей. Он будто сдирал с них серую чешую, строгую пелену книжности.
Ни Иван Моторихин, ни другие ученики его класса и знать не знали, что когда-то, тоже будучи в пятом, Андрей Григорьич - а учился он в этой же школе - точно так же, раскрыв рот глядел на учительницу истории Марию Петровну Савину, которая и сейчас доживает свой век в Фалалееве, старая-престарая, даже на пионерские сборы уже не ходит...
Способность оживлять людей из учебника так поразила тогда маленького Андрея Лобова, что он ждал каждого урока истории, как праздника.
Разные потом попадались Андрею учителя - и в школе, и в пединституте, - но никто из них не обладал волшебной способностью Марии Петровны. Сам он, уже учителем, часто беседовал с нею. Мария Петровна ходила к нему на уроки, ругала и хвалила, конспекты свои и некоторые ценные книги подарила, уходя на пенсию, но секрета передать не сумела. Не мог же он, в самом деле, спросить ее напрямик: "Мария Петровна, как вы их, так сказать, оживляете?" Вопрос был наивный, смешной, детский, и, задав его мысленно, он уже стеснялся.
А разгадка между тем и таилась в этой детскости, наивности вопроса. Однажды, идучи с урока и внутренне радуясь тому, как он прошел, Андрей Григорьич неожиданно понял: у д и в л е н и е!
Удивление всему начало! Оно - разгадка тайны. Детское, наивное удивление. Как бы это точнее объяснить... Удивительно вот что: ты читаешь про какого-нибудь там Гильома Каля и думаешь: ведь этот книжный человек был когда-то живым! Он ходил, ел, спал, кричал, смеялся, грустил, дрался, трудился, думал... Это он однажды - был такой день на земле, знойный, с горячим ветром, - это он сделал в тот день непоправимую глупость доверился врагам своим, сам пошел к ним в руки...
Он был живым, как ты! Разве это не удивительно? Пусть кому-нибудь покажется смешным, но согласитесь, это же удивительно - представлять себе в живых картинах давно отзвучавшую жизнь!
Повинуясь этому чувству, Андрей Григорьич начал читать, но сейчас он читал не научную литературу, которой вволю начитался в институте, он читал и перечитывал великих писателей, поэтов, философов древности и средних веков, в основном, - читал впервые, потому что в институте руки у него до этого не доходили.
"Илиада", "Одиссея", "Божественная комедия"...
Софокл, Платон, Аристотель...
Рабле, Петрарка, сказки разных времен и народов...
* * *
...Люди со страниц учебников истории, эти уникальные засушенные насекомые, вдруг разрывали плоскость книжного листа, соскакивали со своих булавочек и начинали вершить земные дела, не забывая попутно чудить так, что небу становилось жарко. И Андрей Григорьич, ероша свои жесткие смоляные кудри, удивленно качал головой и улыбался, рассказывая об их делах и проделках, а с третьей парты глядел ему в рот Иван Моторихин и в точности - непроизвольно, конечно! - повторял всю игру его лица. Иван был зеркалом Андрея Григорьича.
Когда в шестом проходили Жакерию, Андрей Григорьич принес в класс картину, наклеенную на картон. После уроков он то ли забыл снять ее со стены, то ли сознательно оставил - а урок его был последний - и кто хотел, тот вдосталь насмотрелся. Таких, по правде говоря, было немного, а из немногих один остался в классе дольше всех.
...Холм. Огромное раскидистое дерево. К дереву привязан Гильом Каль в растерзанной одежде. Веревки впились в тело... Из-под кудрявых спутанных волос он смотрит на феодалов. Солнце сверкает на блестящих латах и шлемах. Развеваются перья. Надменны и жестоки лица. А в центре - приземистый, широкоплечий, рыжебородый, красноглазый... Презрительная и брезгливая усмешка в сторону Гильома... Сам король наваррский ("наваррский" страшное слово!) Карл Злой... "Смерть и кровь! - сейчас крикнет он - Кровь и смерть!"
Знамена и копья... Копья и знамена. Солдаты толпятся у костра. Они заслонили костер. Иван представляет, как там, на раскаленных, матово-малиновых углях, подернутых легким белесым пеплом, вздрагивает перевернутый треножник, которым будут сейчас венчать Гильома Каля.
...А дальше - там, над горизонтом, - синее-пресинее небо. Ни облачка. Только дым горящих селений и смутные очертания города в тумане. Быть может, Париж?..
И вот чем удивительна эта картина: Иван - как только глянул на нее вблизи - сразу это заметил. Гильом Каль - вылитый Андрей Григорьич! И волосы жесткие, кудрявые, и лицо похоже, и фигура... Кого-то из одноклассников, случайно пробегавшего мимо, Иван хотел удивить своим открытием, обрадовать (он почему-то считал, что все, увидев это сходство, будут радоваться, как сам он, хотя радость была странная - с привкусом озноба), но одноклассник, скорчив вначале заинтересованную рожу, тут же и погас.
Иван остался наедине со своим открытием. Долго он стоял тогда перед картиной и дивился сходству и представлял себе: вон оттуда, из-за дерева, из-за холма, выскакивают вооруженные луками и копьями крестьяне. Вот они сминают эту жутко красивую и безжалостную группу с перьями и солнечными бликами на латах. Вот они ловко взрезывают ножами смоленые веревки, стягивающие руки Гильома, и тот, вскочив на коня, кричит: "Вперед, на Париж!"
На следующем уроке Андрей Григорьич неожиданно сказал, глядя на картину, где по-прежнему ждал своей участи Гильом Каль:
- Когда я учился в шестом и узнал про это, я все не хотел верить, что его пытали и казнили... Я придумывал себе другой конец.
Кто-то закричал: "Какой?"
- Зачем я буду вам рассказывать, - пожал плечами Андрей Григорьич, если кому надо - тот сам придумает.
Иван слушал эти слова так, словно они прямо о нем были, и все-все в тот день связалось в удивительно ясную, ровную цепочку: Гильом Каль, похожий на Андрея Григорьича, Андрей Григорьич - шестиклассник, похожий на Ивана Моторихина - шестиклассника, или наоборот, что, впрочем, все равно... И еще - История с Хорошим концом, о которой все они мечтали.
Иван не открывал дома учебника. Когда Андрей Григорьич вызывал его, он рассказывал все, что слышал на уроке, незаметно для себя (но заметно для Андрея Григорьича) повторяя и жесты его, и интонацию. Андрей Григорьич то улыбнется чуть приметно, то нахмурится, но всегда даст Ивану высказаться до конца, а потом скажет:
- Ну, хорошо, Ваня. Молодец, хорошо рассказал. А какие выводы?
- Выводы...
- Да, выводы какие?
- Я не знаю.
- Не знаешь, - мягко подтверждает Андрей Григорьич, - а ведь в учебнике все по пунктикам сказано, а ты учебник и не читал. Хотел тебе пятерку поставить, да не могу.
* * *
Иван лежал на старом тулупе, на чердаке бабушкиного дома, и видел через окно осеннее небо, настолько плотно закрытое тучами, что оно казалось неподвижным, хотя на улице был ветер. Упираясь в невидимый край серой громады, ветер толкал и толкал ее куда-то, тщетно пытаясь сдвинуть с голубого неба...
И первый снег - первые редкие снежинки - стремительно несся над землей.
Загостевался отец в городе. Негоже так. Пора и честь знать. Дяде Егору надоел, поди. Семья у того. Дети.
А может, уже в пути отец. Трясется на попутке по серой туманной дороге, что тянется меж осенними, набухшими влагой, обезлюдевшими полями, готовыми принять первый снег.
Скорей бы осень проходила! Пустое время.
И тут же встрепенулось что-то в груди, толкнулось - в знак несогласия: нет, нет! И перед глазами встала прошлогодняя фалалеевская осень, такая вот - ветреная, грязная, мокрая, в низких тяжелых тучах. И пять бородачей в защитной форме - у входа в школу...
Бородачи стоят одинаково, прочно расставив ноги в крепких ботинках. Руки у них смуглые, лица - тоже, а у одного - розовый шрам поперек шоколадного лица. А вот и Андрей Григорьич. "Ребята, - говорит, - к нам гости приехали, кубинские товарищи, хотят посмотреть школу. Ну, кто покажет?" Все, конечно, молчат. Андрей Григорьич обводит ребят внимательным веселым взглядом, чуть задерживает его на Поляковой Ларисе (Лариса - председатель, нервно так вперед подалась и даже побледнела от предстоящего), но идет глазом дальше. И вдруг - не чудо ли! - цепляет Ивана Моторихина, который до того уж, кажется, плотно упрятался в толпу, что и не вытянешь... А Андрей Григорьич зацепил-таки и тянет из толпы, молча, но так настойчиво, что Иван даже вздохнул безнадежно. Тогда Андрей Григорьич говорит: "Выходи, Ваня". Вышел Моторихин в круг. "Ну, веди экскурсию!" Иван покраснел: "Андрей Григорьич, я ж не умею..." А тот тихо: "Чего боишься? Такие же люди, как мы, как отец твой - трактористы. Учились у нас, теперь ездят, знакомятся с жизнью. Расскажи да покажи, что где. На стадион проводи, в мастерские, в теплицу..." Тут переводчица что-то сказала своим, кивнув на Ивана. Те разом засмеялись, и зубы у всех пятерых блеснули - Иван даже сморгнул от неожиданного их блеска.
Повел потихоньку. Время от времени переводчица останавливала его тонкой розовой ручкой и, обернувшись к кубинцам, начинала быстро-быстро катать по воздуху круглые красивые слова, которые стремительно слетали с ее губ...
Иван привел гостей на стадион, а потом сверху показал им устроенный в неглубокой ложбине тир. Увидев в земляном тупичке круглые мишени на деревянных щитах, кубинцы заволновались, зарокотали по-своему, а потом стали прыгать вниз, в траншею. Тот, что со шрамом, встал на колено и сделал вид, будто целится из ружья. Андрей Григорьич крикнул: "Ребята, айда за винтовками, быстро!"
Постреляли тогда из малокалиберок! Андрей Григорьич в паре с Розовым Шрамом стрелял, по новым мишеням, из положения лежа. Из десяти три в молоко ушли у Розового. Он сначала нахмурился, а потом на руках показал, чтоб принесли бутылку. Бутылку раздробил с первого выстрела. Подкинул винтовку в воздух и захохотал.
Когда уходили со стадиона, Иван потоптался немного у плетня, глядя на колхозный сарай, что торчал сбоку припека и весь вид портил. Так и подмывало Ивана сказать гостям, что здесь, мол, в будущем, возможно, построится бассейн, но удержался. И правильно, что удержался.
В самом же конце экскурсии, на площади, произошла вот какая история. Гости принялись разглядывать полуразрушенную церковь, которая стояла на бугре как раз напротив школы. От самой церкви остались только кирпичные своды, напоминавшие гигантскую черепаху. Рядом - голый остов колокольни. Над ним с криками металось воронье.
Переводчица нашла глазами Ивана: "Товарищи хотят знать: здесь была война?" Иван поглядел в ее чистое свежее лицо с какой-то необыкновенной, невиданной им никогда прозрачной кожей и вздохнул про себя: "Эх, комарики... Тебе бы надо знать, была тут война или нет..." Иван заметил обращенный к нему запрещающий взгляд старшей вожатой, не понял его и отвернулся к гостям. "Война у нас была, стороной не прошла, - начал он, а колокольня не от того сгорела. Прошлым летом был тут укротитель один, знаете - собачка с цифрами, петухи-воины, медведь облезлый, козел да осел... Приехал, а звери голодные - орут на разные голоса. Этот укротитель дал нашим ребятишкам ружье и говорит: "Полезайте на купол и стреляйте галок, а я вам заплачу". Тут Иван снова поймал запрещающий взгляд вожатой, но сделал вид, что не заметил его. "Наши ребятишки залезли на купол и давай палить!.. Через час и задымилось. Видно, огонь заронили... А пожарники что - если бы амбар горел, они бы постарались, а исторический памятник - им хоть бы хны!.. После пожара укротитель говорит: "Я у вас в деревне выступать не буду, у меня артисты вышли из строя, им пожар испортил нервные рефлексы..."
Слушая рассказ Ивана, переводчица улыбалась и кивала весело, и внезапно Иван увидел в ней прятавшуюся доселе озорную девчонку и тут же подобрел ко всем ее кольцам, серьгам и прочим штучкам-дрючкам... Кубинцы же сначала удивлялись, почему так долго нет перевода, а после - глядя на переводчицу - тоже стали улыбаться, еще не зная чему, но уже предвкушая что-то интересное.
Потом кубинцы долго и обстоятельно жали Ивану руку, а он млел от гордости и совсем сомлел, когда Розовый Шрам сказал ему по-русски: "Спасибо!", снял со своего кителя значок и приколол Ивану на куртку. Значок был такой: на оранжево-красном прямоугольничке изображен сидящий мальчик. Склонив голову, он что-то пишет. "Ликвидация неграмотности", объяснила переводчица.
На следующий день в школе подходит к нему Тоня - вожатая. "Моторихин, - говорит, - ты очень хорошо вел вчера экскурсию, но зачем ты рассказал эту историю про купол и укротителя?" - "Так было же", - сказал Иван и пожал плечами. Мол, о чем разговор - не понимаю... "Мало ли что б ы л о, - загадочно сказала Тоня, - не обо всем говорить следует. - И видя, что Иван искренне ее не понимает, добавила: - Это же роняет авторитет школы! Наши ребята лазают на купол, стреляют галок, церковь сожгли... Подумай, Ваня, и сделай выводы..." И чтоб он не очень расстраивался от критики, Тоня мягко потрепала его по макушке.
Оставшись один, Иван задумался: может, и правда авторитет уронил? Но вспомнил крепкие рукопожатия кубинцев и решил: "Загибает Тоня".
* * *
Внизу хлопнула дверь. Иван прислушался.
- Парасковия! - пропела соседка.
- Тут я! - откликнулась бабушка и остановила машину.
- Парасковия, матушка, нет ли рисовой крупы, полстакашка?
- Сейчас погляжу.
Заскрипели дверцы буфета.
- Парасковия, а дочка-то в гости приехала? Аль насовсем?
- Кто их знает, Клавдия. Вроде насовсем.
- А что, Парасковия, люди грят, развод у их?
- Людей-то не больно слушай! - прикрикнула бабушка. - Мелют всякое! Ты меня слушай!
- Ай-я-яй, вражья сила, - непонятно в чей адрес высказалась соседка. - Ну, я пошла, спасибо тебе. Из сельпа принесу - отдам.
- Ладно, чего там. - Бабушка пошла следом за соседкой к выходу и в сердцах шуганула забежавшую в сени курицу:
- Пшла, немытая!
Ивану понравилось, как бабушка отшила соседку. Это по делу. И он так ответит, если что. Пусть не суются, куда не следует.
...А про бассейн он кубинцам вот почему не сказал: постеснялся Андрея Григорьича. Позапрошлый год - только перешел Иван в пятый - директор попросил всех ребят от мала до велика написать свои предложения и мечты: "Какой я хочу видеть школу". Иван тогда и написал про бассейн. Перед тем как раз он ездил с матерью в город и в цветном киножурнале видел этот бассейн - белая кафельная плитка, зеленовато-золотистая вода, цветные флажки под крышей, ребята в разноцветных плавках и - гудит, как баня.
Написал Иван Моторихин про бассейн в таком духе, что иметь его в фалалеевской школе было бы замечательно и даже очень здорово, но, увы, невыполнимая это мечта...
На следующий день Андрей Григорьич собрал ребят в широком коридоре, поднял над головой пачку листков, провозгласил: "Молодцы! Хорошо мечтаете! Давайте теперь думать, за что в первую очередь браться". - "Стадион! кричат. - Теплица!.. Стадион!.. Зал спортивный!" - "Тише, тише, остановил Андрей Григорьич, - я предлагаю для начала, что полегче. Например, стадион..."
Стали обсуждать стадион - где, да как, да что... Иван Моторихин все ждал, вспомнит ли Андрей Григорьич про его листок. А потом подумал: "И хорошо, если не вспомнит - только смеяться будут". В эту минуту Андрей Григорьич и говорит: "Послушайте, я вам один листок вслух прочту". И читает моторихинскую мечту про бассейн. Чем дальше читает, тем громче в коридоре смех...
Андрей Григорьич дочитал, поднял руку: "Я не буду называть того, кто это написал. Вы сейчас смеетесь, а зря. Написано-то по делу".
Иван стоял не шевелясь, и кончики ушей его горели. Ему казалось, все смотрят на него, догадались и сейчас начнут хохотать, показывая пальцами...
И когда этого все-таки не случилось, он облегченно вздохнул и с благодарностью подумал про Андрея Григорьича. А тот еще так сказал: "Сейчас бассейн кажется невыполнимой и даже смешной мечтой, но погодите построим стадион, теплицу, потом зал спортивный. Сил наберемся, опыта, в колхозе будем летом работать, разбогатеем, а там, глядишь, и бассейн!"
- Вань! - крикнула снизу бабушка. - Слезай, дело есть!
Иван неохотно поднялся с тулупа, оторвался от приятных и грустных воспоминаний. Однако с чердака слезать не торопился. Подошел к люку, свесился:
- Чего?
- А того, что задумался ты, голубок, крепко, - сказала бабушка. Поди-ка, принеси воды да дров наколи.
Пошел, думая о сочинении, которое хочешь не хочешь, а писать надо Можно бы, конечно, составить так: мечтаю, мол, стать летчиком, покорять воздушный океан... Или, скажем, пограничником, защищать нерушимую границу... А лучше бы всего написать правду, да неохота с ч у ж и м и откровенничать.
От бабушкиной избы в огород вела узкая тропка. На полпути к сараю, прямо посреди тропки, рос молодой крепкий дубок. Дубок был двуствольный. Оба ствола выходили из земли рядышком и ровно, как по ниточке, держась друг за друга, шли вверх. Кожа у дубка была здоровая, блестящая. Так и тянуло поднести руку и погладить.
Все деревья кругом давно облетели, и только на дубке держались листья. Словно жестяные, звенели они на ветру.
Поскольку дубок перегораживал тропу, по обе стороны от него вытоптали обход. Тропа вела в конец огорода, к старой обгорелой баньке. Впритык с нею стоял сарай с одним, узким, в ладонь, пыльным оконцем.
Иван вошел в сарай, и сразу охватил его милый запах сухих сосновых дров, березовых веников, ржавого железа. С удовольствием взвесил в руке топор, погладил отполированное ладонями топорище и, прежде чем, крякнув по-отцовски, вонзить топор в первое полешко, повернул его к себе лезвием и попробовал - острый ли. Палец встретился с зазубринами. Иван принялся точить топор.
Лезвие и брусок, едва встретившись, соприкоснувшись, породили мягко-хрупающий звук, и приятно было слушать, как с тихим хрустом шурх-шурх - перетираются какие-то невидимые частицы и загорается свежим блеском закругленное полумесяцем лезвие.
Этот мягкий хруст что-то напомнил Ивану, какую-то картину, случай, день, час... Шурх-шурх...
Оттачивая топор, Иван вслушивался в его шершавую песню и напрягал память. Что?.. Где?.. Когда?..
И внезапно увидел. Вот он сидит в классе, у окна, и слышит там, за окном, этот равномерный звук - не хруст, не звон, а хрусткий звон, хрустозвон... Шурх, шурх - и звоночек в конце. "Большой топор точат", подумал тогда Иван, но в окно не заглянул, потому что в эту минуту Андрей Григорьич развязывал на столе узел - старенькую скатерть с бахромой...
Это было в канун Дня Победы. У всех классов - собрания, сборы, концерты, а Иванов класс незадолго перед тем остался без воспитателя, в больницу увезли классную. Пришел Андрей Григорьич: "Ну, как без мамки?" Заулыбались. Он сказал: "Подождите, сейчас вернусь".
И вот - притащил этот узел. Не спеша развязал. Там оказались синий чемоданчик и картонная коробка. Андрей Григорьич открыл чемоданчик, достал оттуда белую металлическую ручку, сунул в бок чемоданчику, стал крутить. Раздались голоса: "Чего это? Андрей Григорьич, скажите, чего!"
Андрей Григорьич засмеялся. А Гришка Воротилин крикнул: "Патефон это! У бабушки моей на чердаке такой. Весь пылищей зарос! Я начал крутить, да пружину сорвал!.." - "Что ж ты, Воротилин, - упрекнул Андрей Григорьич. С патефоном осторожно надо. Как-никак дедушка..."
Андрей Григорьич достал из картонной коробки пластинку, обдул, обтер, поставил на диск. "Вот какие песни мы пели перед войной... Мальчишками... Как вы сейчас..." И повернул звукосниматель.
Щелчки. Шип. И чуть раскачивающийся, хриплый, срывающийся через равные промежутки голос... "Жили два друга в нашем полку, пой песню, пой..." "Леонид Утесов!" - сказал Андрей Григорьич с таким чувством, словно Утесов этот, по меньшей мере, непобедимый вратарь сборной страны. А мужской голос с глубокими придыханиями, с отчетливой грустью и строгой страстью пел: "Однажды их вызвал к себе командир, пой песню, пой, на запад поедет один из вас, на дальний восток другой..."
"Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону", - начиналась следующая песня. Андрей Григорьич сидел за столом, подперев кулаком щеку, и глядел в окно. Казалось, он и забыл, что сидит в классе.
Нельзя сказать, что песни эти совсем незнакомы Ивану. Их, бывает, по радио поют. Но совсем иное дело, когда на столе шипит старый патефон и крутится, покачиваясь, заигранная пластинка: "Уходили комсомольцы на гражданскую войну!.."
Иван спел эти слова вслух и, от плеча размахнувшись, разом расколол пополам кряжистое полено. И пошел, и пошел! Только треск кругом!
...А последняя песня была такая: "Расцветали яблони и груши..." Удивился Иван - не думал, что она старинная. Дома ее всегда затягивают в застолье. И вот женщина-певица начала озорным голосом эту заводную песню, а дверь заскрипела, приоткрылась, и, прислонясь к косяку, у двери стала математичка Клавдия Ивановна. Потом тетя Ганя к ней подошла, рядом стала тихо. Потом еще учителя... Так до конца песни и простояли у двери, никто тишины не нарушил. Только молодой Криволапов, химик, навис над всеми сверху, как подъемный кран, покрутил головой, прислушался и пошел прочь со скучающим видом: "А я-то думал..."
Когда пластинка кончилась, была такая тихая секунда, что Иван снова услыхал со двора тот звук: шурх-шурх... Все встали со своих мест, и он первым делом глянул в окно: на солнечной стороне двора сторож дядя Гурий точил у верстака топор. Два наточенных стояли уже у стены. И наблюдая равномерные движения дяди Гурия, Иван как-то впервые о с о з н а л, хотя з н а л давно: дядя Гурий не мог слышать песен.
В солнечном и пустынном дворе, не торопясь, работал контуженный на войне человек. И вокруг него была такая страшная, такая спокойная, такая непонятная тишина!.. Даже вот этого своего - шурх-шурх - он и то не слышал.
Иван долго стоял у окна, не в силах оторваться от серой спины дяди Гурия, от его серой кепки и серых брюк с широкой мотней, от его неторопливых движений и этого "шурх-шурх".
* * *
С вязанкой дров Иван вышел из сарая и, обходя дубок, с досадой подумал: "Посадили тут, на дороге..."
Когда подходил к крыльцу, его окликнули из-за плетня:
- Эй, Моторихин!
Оглянулся - девчонки из его нового класса. В лицо он их помнил, а по именам не знал. Вернее, не старался узнавать.
- Моторихин! Пошли на спевку!
- Я петь не умею, - сказал.
- Ну, стихи читать будешь, - предложила одна, беленькая, перетянутая крест-накрест дымчатым пушистым платком.
- Некогда, - бросил Иван, повернулся и шагнул в сени. Следом за ним кинулся короткий смешок и обидное слово "бирюк".
У плиты Иван громче, чем надо, сбросил вязанку и сказал бабушке с неожиданной для себя обидой в голосе:
- Дерево прямо на ходу растет. Нельзя было в сторонке посадить?
- В сторонке? - Бабушка мельком взглянула на него, долго что-то помешивала в кастрюле, молчала. Потом сказала: - Ничего, привыкнешь...
Иван удивился такому ответу, пожал плечами, усмехнулся:
- Привыкнешь!
- Почему на спевку-то не пошел? - спросила вдруг бабушка. Стесняешься, что ли? Иди.
- Некогда. - Иван отвернулся и, чтобы доказать свое "некогда", раскрыл на столе тетрадку, достал самописку, число вывел, название, вздохнул и глянул в окно, прежде чем написать какую-нибудь первую фразу.
По улице проходила орава мальчишек. В центре, широко шагая, выступал Федоров. За спиной - гармонь.
"На спевку, значит", - ревниво подумал Иван. На какое-то мгновение он пожалел, что отказался идти, но тут же опомнился: "Подумаешь... Спевок не видел..."
Федоров с дружками исчез из виду, и сразу стало грустно, и тетрадь на столе показалась ненужной, необязательной... "Ноябрьские скоро, - вспомнил Иван, - наши к празднику готовятся. Номер-сюрприз придумывают. Наверно, Танька Лапина будет танцевать..."
И перед ним возникла Танька. Платье колоколом вокруг тонких ног. Кружится, кружится...
А потом мелькнула такая смелая и совсем нереальная мечта, что он даже глаза зажмурил. Мечта была такая, будто бы он, Иван Моторихин, готовит номер-сюрприз. И этот номер-сюрприз не что иное, как... с т и х и!
Перед майскими ему поручили подобрать стихи и выучить. Иван взял со стены календарь - там иногда ничего стихи попадаются. Полистал. Про Первое мая стихов не было. Были, правда, стихи про то, как утро в стране начинается. Назывались "Рабочее утро". Стихи Ивану не понравились. Ну, что в самом деле:
1 2 3 4 5 6