А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 


Он двинулся по коридору в ту сторону, где ему померещился легкий подъем.
Конан шел некоторое время, чертя руками по противоположным стенам и сметая с них тонкий слой штукатурки, но потом был вынужден остановиться: с обеих сторон открылось по арке. Ощупав ту и другую, он с облегчением убедился, что это были всего лишь неглубокие ниши пониже его роста. Штукатурка внутри была точно такая же, как и в коридоре. Конан сделал вывод, что ниши предназначались для статуй либо для гробов, но по какой-то причине так и остались пустыми.
Идя дальше, он скоро убедился, что подобные альковы встречались через определенные промежутки и отнюдь не все оказались пустыми. Кое-где обнаружились иссохшие мумии в лакированных саванах, которые рассыпались, как мертвые листья, под его осторожными пальцами. Он не стал подробно изучать бренные останки, только подумал, что они сохранились на удивление плохо, даже если иметь в виду недостаточно высокий уровень бальзамирования в древности. Одни мумии попросту разложились, как бывает, когда бальзамировщик схалтурит. Другие согнулись и скрючились, точно замерзшие ветки.
Несмотря на малоприятное общество древних покойников, Конан пребывал чуть ли не в восторге: судя по всему, он находился в гробнице, которой пользовались достаточно долго, а значит, где-то был вход! И не какая-нибудь запрятанная дыра или колодец, а порядочная дверь с пандусом или лестницами! Конечно, ее тоже могли давным-давно запечатать либо выстроить что-нибудь прямо сверху. Конан не имел ни малейшего понятия ни о направлении, ни даже о том, выбрался ли он уже из-под необъятного фундамента Ибнизабовой пирамиды. Этот вопрос представлял пока лишь чисто теоретический интерес. Как и то, почему же все-таки пустовали многие ниши, мимо которых он проходил.
...Конан сам не мог бы сказать, что именно заставило его внезапно остановиться и замереть, даже задержать дыхание. Вокруг по-прежнему не было ни малейших признаков света, – только цветные пятна, порожденные воображением, плавали перед глазами. Нет! Он что-то услышал. То ли звяканье металла, то ли шарканье сандалии по камню. Слух киммерийца до того обострился от пребывания в полной тишине, что он научился различать малейший шорох. Он долго прислушивался, но больше ничего не было слышно. Когда же спереди вновь донесся тихий звук, Конан узнал его: так шуршит сухая ткань. Варвар отреагировал без промедления – бесшумно скользнул в ближайший альков.
Ему не повезло: ниша оказалась занята. Он наткнулся на хрупкого, скрюченного «жильца», притиснул его к стене и замер, опасаясь дышать: как бы хренова мумия не вывалилась в коридор и тем окончательно его не выдала. Альков по крайней мере давал ему временное укрытие и некоторое преимущество. Можно было попытаться устроить засаду на того... или на то, что двигалось впереди. Конан вытащил из-за набедренной повязки остроконечный камень и приготовился к немедленным действиям.
Звук оставался по-прежнему слабым, но больше не прекращался; если Конан что-нибудь понимал, по коридору к нему размеренным шагом приближалось несколько пешеходов. Двигались они молча, только шуршали по камню шаги да изредка что-то приглушенно звякало, наводя на мысль об оружии, о связанных вместе металлических инструментах... или мешках с добром, награбленным в древних могилах. Шедшие приближались, хотя по тихому шороху расстояние определить было трудно. Конан с нетерпением ждал, когда же в отдалении забрезжит свет – эта величайшая из драгоценностей, которую только и оценишь, оказавшись в непроницаемой тьме подземного лабиринта!
Будет свет – и он их увидит. Они его, верней всего, тоже. Какая разница! Скорей бы. Конан уже лихорадочно обдумывал, как бы, сражаясь с ними (если придется, конечно), не погасить фонаря. Он держал свой камень над головой.
И вот они наконец приблизились. Шорох ног и позвякивание раздались совсем рядом... так близко, что у него по телу побежали мурашки... Один, двое, трое... пятеро пешеходов, если слух его не обманывал. Потом они... миновали его и начали довольно быстро удаляться.
И тогда только до Конана дошло, что никакого фонаря они с собой не несли.
Это открытие превратило его в неподвижную статую, молча слушавшую, как удаляются шаги. Теперь-то он разобрал, что шаги были невесомыми, точно прикосновение пера. И запоздало спросил себя: по силам ли было обычным смертным людям так уверенно двигаться в кромешной, хоть глаз выколи, темноте? И ведь ни голосов, ни дыхания, ни покряхтывания от усталости... Тела-то хоть были у них вообще или нет?.. Конан снова подумал, что, наверное, лишился-таки зрения, но тут же отбросил эту мысль: если бы у них в самом деле был свет, они бы наверняка его заметили. А они проследовали мимо, не обратив на него ни малейшего внимания! Какое бы шестое чувство ни вело их по тоннелю, его присутствия оно им не выдало. А ведь он был настолько близко, что ощущал даже движение воздуха, потревоженного их шествием!..
Колдовство. Вне всякого сомнения – колдовство. Либо эти пятеро были какими-то неведомыми созданиями тьмы. Конану стало неуютно, он переступил с ноги на ногу...
...И вот тут-то, пошевелившись, он обнаружил, что его как будто что-то держало сзади – с той стороны, где он притиснул к стене древнюю мумию. Что-то совершенно определенно ощупывало его плечи, вот только раньше, полностью обратившись в слух, он этого не замечал. Теперь заметил, и, поскольку жутковатые пешеходы уж точно не могли его услышать, Конан шагнул вперед, прочь от стены, и тряхнул плечами, чтобы сбросить навалившуюся мумию.
И не смог!
Мумия упрямо тащилась за ним, причем цеплялась за него все крепче! Конан сунул руку назад и еле удержался, чтобы не выругаться вслух: его плечо сжимали костяные пальцы, выпростанные из полуистлевших повязок. А то, что защемило ему кожу на шее, оказалось еще хуже. Тысячелетний упырь пытался запустить в него зубы!
Конан судорожно принялся отдирать его от себя, но это оказалось не так-то просто. Ему никак не удавалось как следует ухватиться, а камень в этих условиях оказался бесполезен. Конан бросил его на пол и рванулся вперед.
Однако его сверхъестественный противник оказался довольно крут даже для могучего варвара. Высохшая мумия была легкой, точно пук соломы, саваны крошились и слезали с нее, как истлевший папирус, но внутри сохранялись по-прежнему твердые кости и крепкие струны жил. Конан отбивался что было мочи, но тварь только яростней вцеплялась в него. Ему показалось, будто она собиралась вжаться сквозь кожу в самую его плоть и завладеть его жизнью!
Врезавшись впотьмах в противоположную стену, Конан изо всех сил шандарахнул мумию об угол алькова. Это несколько сдвинуло голый череп его соперника, и Конан наконец смог как следует его ухватить и начать отжимать от себя прочь. Он снова и снова колотил мумию об острый угол. С сухим звуком сломалось несколько ребер, он почувствовал, как укололи тело острые осколки костей.
Однако живой скелет как будто не заметил увечья. Более того, Конан уловил в движениях мумии некий осознанный смысл – ее костлявые пальцы перемещались по его телу, спускаясь все ниже. Под руками киммерийца с черепа сыпались длинные иссохшие волосы, его ладонь накрыла металлическую налобную диадему... Скелет был несомненно женским!
К ярости и изумлению, которые испытывал Конан, добавился панический ужас. Загробной любви он вовсе не жаждал! Отчаянное усилие всех мышц – и череп, оторвавшись от позвоночника, грохнулся на пол. Конан продолжал сражаться с еще цеплявшимися, еще искавшими чего-то остатками бывшего тела.
Когда он наконец высвободился, мумия, растерзанная на мелкие части, валялась у его ног. Некоторое время киммериец стоял неподвижно, вслушиваясь в тишину и тщетно пытаясь смахнуть со своего тела остатки праха. Потом повернулся – и, не особенно разбирая дорогу, устремился дальше по коридору.
Он шел и шел сквозь тьму, мимо бесконечных альковов и их мертвых обитателей, к которым он теперь едва решался притрагиваться. Шагая вперед, он сам чувствовал, что недопустимым образом утрачивает осторожность. Что ж, тут было простительно утратить не только осторожность. Тут самый рассудок запросто мог погаснуть, точно слабенькая свеча, со всех сторон задуваемая черными колдовскими ветрами. Конан вдруг понял, как легко было превратиться из разумного существа во всхлипывающий комок бессмысленной плоти, царапающий изодранными пальцами равнодушные стены бесконечного лабиринта...
Конан приостановился и сделал над собой чудовищное усилие, обуздывая разыгравшиеся чувства...
И внезапно его окружила целая какофония звуков. Грубые руки схватили его, а в глаза ударил ослепительный свет!..

Глава двенадцатаяВоровская смекалка

Розовая заря напоминала отсветы пламени из приоткрытого кузнечного горна; она как бы предупреждала о том, какая испепеляющая жара будет царить здесь попозже днем. В этот ранний час восход заливал светом восточные стены Абеддраха и почти законченную гробницу еще живого царя. Пирамида отбрасывала длинную тень, и казалось, что эта тень ложилась на город. Заря касалась и дальних пирамид Стигии, вздымавшихся над вспухшими от наводнения волнами Стикса. Сквозь утренний туман, клубившийся над рекой, вершины пирамид казались красноватыми, словно раскаленные иглы, торчащие из земли.
Когда сверкающий диск Эллаэля отбросил тень финиковых пальм на стены гостиницы Осгара, ворота постоялого двора широко распахнулись и во двор, сопровождая свое движение скрипом колес и цокотом копыт, въехал очередной обоз. Громогласный крик колесничего заставил слуг бегом поспешить навстречу.
– Живее, живее, бездельники! Займитесь-ка лошадьми, неужели не видите, что они все в мыле? И осторожнее выгружайте эти кувшины с пряностями, еще не хватало потревожить печати! – И Осгар, вручив вожжи мальчишке-конюху, соступил наземь с задка колесницы, накренившейся под его весом. – Всю ночь ехал без отдыха! – пожаловался ванир. – Провалиться бы совсем этому свинорою, который здесь называют дорогами! А ну, живо чтобы приготовили мне прохладную ванну! И мягкую постель!..
Отряхивая комья грязи с подола одежды, он прошагал через главный двор к дому. Он и глазом не повел в сторону нескольких постояльцев – ранних пташек, уже ошивавшихся в общей комнате.
– А где моя маленькая танцовщица, Зефрити? Я ей что-то привез!..
Оглядев верхний этаж и лестницу и ничего не обнаружив, Осгар в конце концов остановил взор на пышнотелой служанке, которая стояла неподалеку и выглядела несколько взволнованной.
– Мой господин... еще так рано... молодая госпожа не вставала... она велела сказать, что сию минуточку прибежит тебя приветствовать...
– «Не вставала! Сию минуточку!..» – зло передразнил Осгар. – Да что за шлюха! – И ванир, темнея лицом, отпихнул толстушку с дороги. – Опять взялась развлекаться на стороне? С кем еще на сей раз?..
И он помчался по лестнице через две ступеньки, двигаясь на удивление проворно для такого здоровяка. При этом он еще и сыпал отборнейшей бранью, хотя слушать его здесь было особенно некому.
– Развлекается!.. В моей собственной комнате!.. С кем?!. Если с этим сосунком Азрафелем, да я за уши его на стенку повешу! Я все про него знаю!..
Выскочив наверх, он прошагал по кедровым половицам к обширной двойной двери. После чего, не останавливаясь, с маху наддал обутой в сандалию ножищей в середину створок. Внутри с треском лопнул запор, и мстительный Осгар, даже не замедлив движения, ворвался внутрь.
Неприбранная постель, как говорится, еще не остыла. Повсюду на полу валялись яркие цветные одежды, но никого не было видно. В глубине комнаты красовалась ширма в четыре панели, сработанная из темного дерева и перламутра. Инкрустация была в кхитайском стиле и изображала охоту на тамошних драконов. Из-за ширмы донесся мелодичный голос Зефрити:
– Осгар, любовь моя, это ты?.. Как стремительно ты ворвался! Подожди чуточку, и я выйду к тебе...
Но к тому времени хозяин гостиницы уже пересек комнату и взялся рукой за ближайшую панель.
...Сторонний наблюдатель, вероятно, не понял бы, почему это он вдруг шарахнулся прочь. Не всякий успел бы уследить за тем, как из-за лакированной ширмы внезапно вылетел кулак и стремительно врезался ему в физиономию. В следующий миг ширма рухнула, а перед Осгаром возник Конан. Вид у киммерийца был весьма решительный. Конан ринулся на Осгара со сжатыми кулаками и искаженным яростью лицом. За его спиной, в уголке комнаты, торопливо одевалась Зефрити.
Киммериец безжалостно набросился на ошеломленного ванира, настиг его и принялся дубасить кулачищами, больше похожими на боевые молоты, не давая Осгару себя ухватить. Подвижное тело, свитое из упругих мышц, танцевало взад-вперед, взад-вперед: ни дать ни взять кузнец, работающий возле слишком жаркого горна. Удары были таковы, что ванира разворачивало то вправо, то влево. Он чуть не падал.
И настал момент, когда киммериец, действуя кулаками и ногами, сшиб Осгара на пол, где тот и остался лежать неподвижно, – то ли потерял сознание, то ли понял, что так было всего безопасней.
– Конан! Конан, не убивай его!.. – Зефрити наконец кое-как прикрыла очаровательную наготу, выскочила из-за ширмы и склонилась над распростертым ваниром.
– Да мне его мочить и в голову никогда бы не пришло, – с горечью отозвался Конан, разглядывая опухшие, покрасневшие костяшки пальцев: отбил об Осгара. – Я же знаю, как необходимо тебе его богатство, а также ловкость в делах, равно как и в воровстве... Я его так, немножко... Разобрались, и хватит.
– Без Осгара у нас у всех не станет крыши над головой, – сказал с порога комнаты еще один голос.
Конан развернулся навстречу и увидел входившего Исайаба. Пожилой шемит дружелюбно кивнул киммерийцу.
– Но время от времени таскать таких, как он, на порку только полезно. Очень даже полезно!
Следом за Исайабом явился Азрафель и с ним еще двое шемитов вполне негодяйского вида – новые подручные Осгара. Завидя своего хозяина распростертым без движения на полу, парни начали неуверенно переглядываться. Однако оружия не обнажили. Азрафель погнал прочь слуг, которые толпились у двери, пытаясь заглянуть внутрь и выяснить, что же такое стряслось. Закрыв попорченные ударом двойные двери, юноша встал перед ними, как на посту.
Осгар между тем слабо пошевелил головой, покоившейся на обтянутых шелковой тканью коленях Зефрити. Он открыл глаза, потом двинул рассаженными в кровь губами:
– Возлюбленная... горлинка моя... как же ты могла мне изменить? Снова... так скоро... а ты, киммериец!.. – Он повел глазами, потому что тело не очень-то слушалось. – Мне сказали, ты погиб... Из какой преисподней ты выполз?
– Из той самой, куда ты, чмо болотное, меня по дружбе отправил, – ответствовал Конан. – Знал бы ты, с какой нежной любовью я тебя там вспоминал! Уж и не чаял по достоинству отплатить за добро...
– О чем ты, не понимаю! Если ты о той нашей маленькой прогулке к гробнице... Но ведь тогда ты попался по собственной неуклюжести! И нечего на меня собак вешать.
– Я бы тебя самого с радостью за одно место повесил, – проворчал Конан. – Если бы все вышло по-твоему, мне бы кишки заживо размотало!
– Чепуха! – Распухшие губы мешали Осгару говорить внятно. – Однако если у тебя, как тебе кажется, есть причины на меня обижаться, так почему бы нам с тобой все не уладить прямо сейчас? – Не без труда повернув голову на коленях у Зефрити, он обеими руками раздвинул полы кожаной безрукавки, из которой кулаки Конана так до конца и не выбили дорожную пыль. Наружу появились буйные заросли светлой шерсти на груди. – Убей меня, и дело с концом! Если, конечно, кишка не тонка...
– Хватит пустой трепотни! – Исайаб прошел вперед и наклонился над ваниром. – Конан согласился оставить тебе жизнь, Осгар, только благодаря моим уговорам! К тому же у него есть деловое предложение, которое, если ты его поддержишь, может принести немалую выгоду!
– Именно так, – сказал Конан, чувствуя, как понемногу стихает в нем гнев. – Если бы я не повстречал Исайаба и этих остальных, шатавшихся по лабиринту с потайным фонарем, я, может быть, еще и сейчас бы там ползал. Они видели все то же, что видел и я, и согласны, что нам может очень даже подфартить!
– Так вы в мое отсутствие лазили по местным гробницам?.. – Тут уж Осгар перестал прикидываться полуживым и сел на полу, стряхнув с себя ласковые руки Зефрити. – У вас что, совсем крыша съехала? Хотите, чтобы ко мне сюда вломилась кладбищенская стража и храмовые палачи?..
Исайаб пожал плечами:
– А нам, с твоими вечными разъездами по делам, ничего другого и не оставалось. Наши руки просили дела, достойного их искусства.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31