А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если в этой стране люди не привыкли пользоваться удобствами, это еще не значит, что все должны жить по старинке! Когда ты сама к этому приобщишься…
— Гюстав, а тебе не кажется?..
— Мне кажется, — твердо заявил он, — что ты будешь моей женой, и я желаю, чтобы у тебя, чтобы у нас с тобой было все только самое лучшее. Я не желаю растить своих детей в конуре.
— Но это же будет дворец!
— Нет, просто дом, отвечающий современному уровню цивилизации, нашему общественному и нашему материальному положению.
— А ты не боишься?
— Чего?
Он спросил это вполне искренне. Нет, он ничего не боялся, у него не было оснований бояться. В конце концов вполне естественно, что он хотел создать такой очаг для женщины, которую любил. Глория ведь имела все это, и во сто крат больше. Вот он обеспечит Лоранc благосостояние и комфорт — и поставит точку. Черт побери, хоть он уже и не Жильбер Ребель, но он обладает той же сметкой. Так пусть эта сметка послужит ему на благо!
Он так и сиял, и его оптимизм передался Лоранc. Гюстав принимает решение, дерзает, Гюстав любит ее, значит, ей не о чем беспокоиться.
— Любовь моя, пришла почта, в том числе письмо из Курпале — почтовый штемпель оттуда.
— Дай сюда. Это насчет бумаг.
Он вскрыл конверт, достал из него листок. В самом деле письмо — письмо от мэра, но написанное от руки и не слишком утешительное:
«Мосье,
В ответ на Ваше письмо сообщаю, что, думается, в Ваших интересах наведаться в Курпале, если Вы, конечно, можете, чтобы нам вместе договориться о том, как выполнить Вашу просьбу, поскольку во время войны делопроизводство, связанное с хранением актов гражданского состояния, плохо велось.
Соблаговолите тем не менее поверить в мою искреннюю Вам преданность.
Шатрио
P. S. Спросите меня в «Террасе» — это заведение, которое принадлежит мне лично и где я почту за удовольствие Вас принять».
— Что-нибудь не так? — спросила Лоранс.
— Нет… нет… впрочем, прочти сама. Придется туда поехать. Со времени войны, естественно, много воды утекло, и им нужно кое-что уточнить. Возможно, некоторые регистрационные книги были уничтожены или утеряны при отступлении или во время немецкой оккупации. Им, наверное, нужна моя подпись под некоторыми бумагами… откуда мне знать? В общем, мэр хочет со мной встретиться.
— И ты поедешь?
— Как только смогу. И даже очень скоро, обещаю тебе: я ведь хочу, чтоб ты стала моей женой.
— Но я уже ею стала. Регистрация ничего не изменит.
— А дети?
— Это правда, — сказала она. — Но я ведь еще не жду детей.
— Чем же ты в таком случае занимаешься? — спросил он, нежно притягивая ее к себе.
Да, он любил ее и хотел иметь от нее детей. Это и была жизнь, новая жизнь, ради которой он принес в жертву Жильбера Ребеля. Счастье — он держал его в руках. И даже мог обеспечить его материально. Он никогда не сомневался, что сможет, но то, что удалось достичь этого так быстро, придавало ему уверенности в своих силах, подтверждало, что он их не растерял, хотя был момент, когда он начал в этом сомневаться, — словом, звезда его еще далеко не закатилась.
Мчась в Рим, он насвистывал, напевал — он любит Лоранс, и он сделает ее счастливой. Как жаль, что на Французской улице у нее нет телефона и он в течение нескольких дней будет лишен возможности услышать ее голос. Надо скорее строить дом, чтобы он мог звонить ей в любой час дня или ночи, как в Нью-Йорке, когда хотел поговорить с Глорией. С Глорией? Бог мой, да ведь под конец сам он с ней даже и не разговаривал, она не раз упрекала его за это, так как частенько по его поручению звонил секретарь — как правило, чтобы сообщить, что он не вернется домой. Это была мзда, которую взымали дела, всецело поглощавшие его, не оставляя ни для чего ни времени, ни места. Теперь же все обстоит иначе, и все пойдет отлично: он будет неплохо зарабатывать, у него будет свой очаг, семья — плавание закончилось, судно вошло в порт.
В Рим он прибыл к вечеру, — перед глазами у него еще стояли дорожные пейзажи. Поездка оказалась удивительно приятной: машина, которая там, в Америке, считается серийной, по здешним стандартам была достаточно комфортабельной и обладала хорошими ходовыми качествами, позволяющими спокойно совершать подобные поездки; единственное, чего не хватало ему, — это Лоранс. Как все-таки приятно ехать вот так, без забот и тревог, не думая о делах, которые ты должен любою ценой провернуть, потому что от этого зависит твоя жизнь, — о делах, которые отнимают у тебя все время. А сейчас — быть всего лишь представителем какого-то Фритша, О'Балли да еще этого немца, на чьей стороне, однако, ты вовсе не обязан выступать, как не обязан выступать и на стороне американцев, — знать, что в конце тебя ждет приличное вознаграждение, которое, возможно, еще пополнится кругленькой суммой, а она-то и позволит тебе построить дом для Лоранс, — тут есть чему радоваться и нет оснований волноваться. Да и когда он увидел вдруг Джонсона и Беллони в баре «Римского Гранд-отеля» на улице Диоклетиановых терм, неподалеку от вокзала Термини, встретил их удивленный, вопросительный взгляд, — это тоже не могло не доставить ему удовольствия. Нет, они не ожидали его появления — это было ясно, они сидели за своим мартини, словно преступники, застигнутые на месте преступления, и Гюстав с несказанным наслаждением изобразил перед ними этакого простачка: вытащил из кармана телеграмму Фритша, стал объяснять, что не мог его ослушаться, и с деланно наивным видом спросил у Джонсона, быть может, он знает, чего от него, собственно, хочет Фритш и зачем он его сюда направил.
Нет, Джонсон понятия не имел о причине, побудившей Фритша отправить Гюстава Рабо в Рим, но он без труда о ней догадался, хоть и ничего не сказал. Так или иначе, Гюстав прибыл, и Беллони с Джонсоном придется с этим считаться.
— Садитесь, мой мальчик, — мартини?
— Не откажусь. Дорога была длинная.
— На «бьюике»?
— Да, машина хорошо шла. Кстати, теперь она, так же, как и я, в полном вашем распоряжении.
— Но вы же больше не работаете у меня шофером!
— Это не значит, что я не могу вас возить. Так что пользуйтесь.
— Раз так, конечно! Однако, поскольку я намерен пробыть здесь неделю…
— Я отвезу вас и обратно в Ниццу. Это приятнее, чем ехать поездом.
— Значит, вы намерены все это время быть здесь со мной?
Гюстав вздохнул.
— У меня, конечно, есть чем заняться, и было бы лучше, если бы я находился в Ницце — и для меня, и для нас всех. Но Фритш…
— Да… да… он хочет…
— Чтоб я был с вами. Право же, я не понимаю, кому это нужно… разве что ему самому. Так или иначе, мне остается только подчиняться, коль скоро я генеральный секретарь и отвечаю за все.
— Я бы ввел вас в курс всех своих демаршей.
— Я знаю. Ну, ладно: так мы хоть время выиграем. Раз уж я тут, с вами и с господином Беллони, я, видимо, сумею подсказать вам что-то, что поможет вам избежать ненужных сложностей… и, наоборот, принять нужные решения.
Гюстав произнес эти слова с затаенной, холодной иронией, которой его собеседники не могли не заметить. Оба насторожились.
— Мы с господином Беллони уже немало тут сделали, — сказал Джонсон. — Но ваше присутствие действительно поможет нам сберечь время. Возможно даже, нам удастся закончить все еще на этой неделе… если вы не возражаете.
— Я буду только рад.
— Мы с господином Беллони, — продолжал Джонсон, — должен признаться, с самого начала идем в ногу.
— Я отнюдь не возражаю присоединиться к вам и шагать вместе, — сказал Гюстав.
Глава XIII
Если Джонсон в Беллони после разговора в тот первый вечер в баре «Римского Гранд-отеля» решили, что Гюстав на их стороне и все будет очень просто, — они жестоко ошибались. Да, Гюстав, как он и сказал им, готов был действовать с ними заодно, вложить свою руку в их руки, чтобы объединенными усилиями быстрее достичь общей цели, но они скоро поняли, что никогда не достигнут того, к чему так стремятся, даже если уступят генеральному секретарю там, где сразу решили ему уступить. Совершенно ясно, что и здесь, помимо главного филиала, возникнут дополнительные компании, для организации которых оба дельца зарезервировали капитал — либо свой собственный, либо принадлежащий верным друзьям, и что участие Гюстава в этих операциях не было предусмотрено. По прошествии двух суток, в течение которых Рабо следил за ходом переговоров, делая вид, будто готов выполнить любое желание своих хозяев, а те действовали в открытую, никак не маскируя своих планов нажиться на этом деле, — им оставалось лишь признать, что перед ними либо полный идиот, либо человек, гораздо более сильный, чем они предполагали.
На третий день, посовещавшись, они решили все-таки выяснить, чем же он дышит. Послал его к ним Фритш, Фритш и двое других, которые не слишком им доверяли, но сам-то Гюстав — чего он в конечном счете добивается? А то, что он чего-то добивался, было совершенно ясно.
Гюстав не принадлежал к числу людей, способных удовольствоваться небольшой прибылью, «чаевыми». Но этого они не знали. Не могли они знать и того, что прежде, чем стать Рабо, он был Ребелем. Имея за плечами такой опыт, Гюстав привык шагать широко, каковы бы ни были правила новой жизни, которую он решил себе создать. Берясь за любое дело, он не мог допустить, чтобы победа досталась другому — таков уж он был: ни по складу своего ума, ни по характеру он не мог плясать под чужую дудку и инстинктивно, почти автоматически, выбирал тот путь, что ведет наверх, и никакой иной, — человек не властен переделать свою натуру.
К тому же все это забавляло его. И доставляло не меньше удовольствия, чем поездка в Рим, когда он сидел за рулем и пел. Причем удовольствие это приумножалось благодаря дару предвидения, которым он обладал и который помогал ему в ходе переговоров в любую минуту, при любом повороте угадать намерения двух компаньонов. А они явно недооценивали его. Естественно, ему хотелось показать им, как они ошибаются, но не сейчас, а позже, когда наступит подходящий момент. Да, он бесспорно принадлежал к той породе людей, к той категории, к которой причислил его Фридберг, — старик-американец не ошибся, тогда как Джонсон все еще этого не уразумел. В делах, как и в боксе, есть легковесы и тяжеловесы. И если первые дерутся изящно, вторые причиняют настоящую боль, швыряют противника Наземь так, что тот уже не встанет. Причем в этом искусстве, которое никак нельзя назвать «благородным», нет правила, запрещающего выпускать тщедушного человека против колосса. Вопрос стоит так: либо ты родился сильным, либо слабым, либо обладаешь могучим кулаком, либо нет, либо натренирован на победу, либо ненатренирован, — вот и все.
Джонсон пошел в атаку за обедом в отеле, когда они ели спагетти, запивая их кьянти.
— Вы меня удивили, дорогой Гюстав, — начал он, — сегодня утром, когда мы обсуждали вопрос о местоположении участков, вы не поддержали нас. Однако в общих интересах…
— Вы хотите сказать: в ваших?
— Вы отлично знаете, что мои интересы неотделимы от общих, как и ваши тоже.
— Я придерживаюсь несколько иного взгляда, чем вы. Мне показалось, что эти участки слишком далеко отстоят от города… Если, конечно, вы не намерены создать здесь, как в Ницце, компанию по прокату автомобилей!
— Ну, а почему бы нам ее не создать?
— Бог мой, так бы и сказали! Вот видите, как важно держать меня в курсе. Значит, я допустил сегодня утром промашку?
— Это можно исправить.
— А как насчет Римской компании по прокату автомобилей?
— Мне думается, что Беллони вполне может ее создать.
— Такую, как вы с Фридбергом создали в Ницце?
— И поручили возглавить вам.
— Так, так, так… понимаю… Идея эта — что мне весьма приятно — исходила ведь от меня. Но в Ницце нам посчастливилось найти гараж Валлоне.
— А здесь у Беллони вложен капитал в аналогичное дело.
— Которое тоже прогорает?
Джонсон соизволил рассмеяться.
— Нам известно, что вы человек неглупый.
— Я?
Гюстав изобразил великое удивление. Казалось, он ничего не понял. А в самом деле — понял он или нет? Джонсон и Беллони всякий раз терялись, не зная, как истолковать его реакцию. Наконец, первый решил прояснить положение, взять быка за рога:
— Раз вы здесь и раз вы вполне обоснованно напоминаете, что идея организации Компании по прокату автомобилей «люкс» принадлежит вам, я полагаю, — тут он повернулся к Беллони, — вернее, мы с господином Беллони полагаем, что было бы вполне естественно назначить вас, поскольку вы возглавляете такую же компанию в Ницце, если не директором, что едва ли возможно, так как не можете же вы одновременно находиться в Ницце и здесь, то хотя бы администратором, ведающим делами этого филиала.
— Нет… нет, — сказал Гюстав. — Об этом не может быть и речи. Я согласен ведать лишь теми делами, за которыми я могу лично наблюдать.
— Рим не так уж далеко от Ниццы, — вы это нам доказали.
— Но ведь меня послал сюда господин Фритш.
— Мы это знаем. Но теперь вы здесь. Так как же?
— А так, что нет. Я считаю, что создать такую компанию должен господин Беллони — чего естественнее. Тогда аэродромы могут находиться далеко от города. Остается лишь узнать, что думают по этому поводу господин Фритш, а также немец и О'Балли.
— Они будут думать так, как вы захотите. Они же поручили вам следить за ходом дела.
— И еженедельно представлять им отчет.
— Который будет достаточно убедительным.
— Я тоже так полагаю. Во всяком случае, если его составить как надо, он будет убедительным. И они сразу поймут, о чем идет речь.
— Все дело в умении.
— Моем.
— Совершенно верно.
— Дорогой Джонсон, я вам многим обязан. Дорогой Беллони, вы мне бесконечно симпатичны, и мне было бы приятно оказать вам услугу.
— Это от вас зависит.
— Знаю… знаю.
— Мы были бы вам весьма признательны.
— И это знаю.
— Если у вас есть какие-то пожелания, скажите нам…
— Никаких.
— Вы говорили нам вчера об одном участке в Симьезе, который наметили для себя и где хотите построить дом. чтобы иметь свой угол и, если мы вас правильно поняли, обзавестись семьей.
— Да, таковы мои намерения, я действительно хочу пожить спокойно, в достатке, но это не имеет никакого отношения…
— Имеет. Именно имеет. Для этого нужны деньги.
— Я думаю создать компанию для постройки жилищного массива.
— На какие же капиталы?
— Ну, капиталы на строительство всегда можно найти. А кроме того, я ведь подписал с вами контракты, по которым вчера вечером вы любезно обязались платить мне жалованье в течение трех лет. Присовокупите к этому заем в Сельскохозяйственном банке… тем более что по новым законам можно получить аванс на строительство под очень низкий процент… Так что видите!.. Тем не менее я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы готовы дать мне некую сумму наличными, которую, правда, мне придется потом возвращать.
— Ну, это еще неизвестно.
— Нет… нет… Все известно. На такое я согласиться не могу. Я же не крупный делец, а всего лишь скромный служащий… служащий в достаточной мере добросовестный… у которого весьма развито чувство ответственности. Так вот, я уверен, даже твердо уверен, принимая во внимание взваленное на меня бремя и то, что за все принятые решения я в ответе перед… перед всеми, как генеральный секретарь, что отныне все побочные компании, — это вовсе не мешает господину Беллони стать директором одной из них, — все компании по прокату автомобилей «люкс», вся сеть связанных с ними отелей, все агентства, даже прачечные, «откуда, — как вы изволили вчера выразиться, — наши клиенты будут получать белоснежное, точно в Лондоне, белье», — все без исключения должны входить в один концерн.
— В том числе и СКОПАЛ?
— А почему бы и нет? Будучи ее директором по контракту, я считаю более… более целесообразным, чтобы компания входила в общий концерн, а не принадлежала отдельным лицам.
— Рабо, — распаляясь гневом, воскликнул Джонсон, — вначале вы были заодно с нами, а теперь…
— Так и теперь ничего не изменилось. Я по-прежнему заодно с вами. Но если вначале я знал только вас, а потом узнал господина Фридберга, то теперь я знаю о существовании господина Беллони, — и он почтительно склонил голову, — а также господ Фритша, О'Балли и немца, адрес которого значится у меня в записной книжке. «Вы» — это и есть все эти господа, это — ЕКВСЛ. А я служу ЕКВСЛ, мне за это платят.
Джонсоном овладела такая ярость, что он не в силах был ее скрыть. Он постукивал по столу пальцем, пытаясь найти какой-то выход. Нет, это слишком глупо! Ведь Рабо всего лишь маленький человечек, совестливый мещанин, их служащий, — он это сам сказал. Но в его руках оказалось слишком много власти, и поскольку он такая тупица, это становится опасно. Ах, как он, Джонсон, просчитался, думая, что Гюстав ловкий и изворотливый, — а ведь именно так он охарактеризовал его Фридбергу, — и это было бы в сто раз лучше, тогда как на самом деле Гюстав просто дурак, несомненно честный, но ограниченный, тупой, ничего не понимающий в делах, не видящий даже, в чем его интерес.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31