А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Та же дверь –

OCR Busya
«Джон Апдайк «Голубиные перья»»: Мир книги; СПб.; 2005
ISBN 5-902486-01-7
Аннотация
Джона Апдайка в Америке нередко называют самым талантливым и плодовитым писателем своего поколения. Он работает много и увлеченно во всех жанрах: пишет романы, рассказы, пьесы и даже стихи (чаще всего иронические).
Настоящее издание ставит свой целью познакомить читателя с не менее интересной и значимой стороной творчества Джона Апдайка – его рассказами.
В данную книгу включены рассказы из сборников "Та же дверь" (1959), "Голубиные перья" (1962) и "Музыкальная школа" (1966). Большинство переводов выполнено специально для данного издания и публикуется впервые.
Джон Апдайк
Снегопад в Гринвич-Виллидж
Мейплы только-только переехали на 13-ю улицу Вест-Сайда, а вечером к ним уже заглянула Ребекка Кьюн, поскольку теперь они оказались в двух шагах друг от друга. Высокая, с неизменной полуулыбкой на лице, немного рассеянная, Ребекка нежно приветствовала Джоан и между делом повернулась так, чтобы Ричард Мейпл снял с нее пальто и шарф. От такой непринужденности ее манер все действия Ричарда стали точными и элегантными, как никогда: хотя они с Джоан были женаты уже почти два года, он выглядел настолько юным, что друзья зачастую не воспринимали его как хозяина дома, и он, соответственно, перестал себя утруждать; часто выходило, что его жена смешивала коктейли, а он в это время, словно почетный гость, праздно сидел на диване и только лучился обаянием; итак, Ричард прошел в неосвещенную спальню, вверил одежду Ребекки двуспальной кровати, а потом вернулся в гостиную. Пальто показалось ему невесомым.
Ребекка, устроившись на полу возле торшера и поджав под себя одну ногу, облокотилась на складную кровать, которую еще не успели вывезти прежние квартиранты, и рассказывала:
– Представляешь, мы с ней были знакомы всего один день – она инструктировала меня в офисе, но я все равно согласилась. Я тогда прозябала в жуткой дыре, которую называли женским пансионом. Там в холлах стояли пишущие машинки, на которых можно было работать, если бросишь в щель четвертак.
Джоан, безупречно держа спину и комкая в руке мокрый носовой платочек, сидела на жестком антикварном стуле, привезенном из дома ее родителей в Вермонте. Она повернулась к Ричарду, чтобы уточнить:
– Раньше Бекки жила вместе с этой девицей и ее приятелем.
– Да, его звали Жак, – добавила Ребекка.
– Ты с ними жила? – переспросил Ричард.
Этот игриво-самоуверенный тон был следствием того ощущения, которое охватило его в темной спальне, где он столь удачно и, можно сказать, с тайным смыслом уложил пальто гостьи, обнаружив при этом особую деликатность, сродни той, что требуется при сообщении дурной вести.
– Да. Так вот, он требовал, чтобы его имя обязательно было написано на почтовом ящике: ужасно боялся, что пропадут какие-то письма. Когда мой брат получил на флоте отпуск и заехал меня проведать, ему первым делом бросился в глаза этот почтовый ящик. – Тут Ребекка пальчиками прочертила в воздухе три параллельные линии, показывая, как одно под другим были расположены имена. – «Джорджина Клайд. Ребекка Кьюн. Жак Циммерман». Брат тогда сказал: «Раньше ты была порядочной девушкой». А Жак даже не подумал убраться на пару дней, чтобы моему брату было где переночевать. Пришлось ему спать на полу. – Она опустила глаза и выудила из сумочки пачку сигарет.
– Правда прелесть? – сказала Джоан и беспомощно улыбнулась, сообразив, что высказалась невпопад.
Ричарда беспокоила ее простуда. Болезнь тянулась целую неделю, но улучшения так и не наступало. Джоан стала совсем бледной, а на щеках выступили пунцовые и желтоватые пятна; это усиливало ее сходство с натурщицами Модильяни – те же миндалевидные голубые глаза и длинная шея, та же привычка ровно держать спину, недоуменно склонять голову и сидеть положив руки на колени.
Ребекка тоже отличалась бледностью, но скорее напоминала карандашный рисунок: ее тяжелые веки и безупречно очерченные губы вызывали в памяти графику Леонардо да Винчи.
– Кому хереса? – бархатным голосом спросил Ричард с высоты своего роста.
– Может, ты предпочитаешь что-нибудь покрепче? – предложила Ребекке Джоан. Этот вопрос будто возник на рекламном щите, где изображение меняется в зависимости от угла зрения, и Ричард прочел в нем явное указание на то, что сегодня он сам будет распоряжаться спиртным.
– Херес вполне подойдет, – сказала Ребекка. У нее была четкая дикция, но ее тихий, слабый голос не придавал словам убедительности.
– Я тоже так считаю, – произнесла Джоан.
– Отлично, – сказал Ричард и взял с камина восьмидолларовую бутылку «Тио Пепе», которую его приятель, второй человек в компании, вынес под полой с дегустации испанского хереса.
На радость всем троим, он театральным жестом откупорил бутылку прямо в гостиной, эффектно наполнил до половины три бокала и передал два из них дамам, а затем, облокотившись на каминную полку (Мейплы впервые в жизни обзавелись камином), поболтал свою порцию круговыми движениями, чтобы разогнать простые и сложные эфиры, – так учил его специалист по рекламе вин у них в агентстве. После этого Джоан, как обычно, провозгласила тост, который усвоила в родительском доме:
– За нас – не в последний раз!
Ребекка продолжила рассказ. Жак из принципа не обременял себя работой. Джорджина не удерживалась на одном месте больше трех недель. В квартире имелась общая копилка в виде кошки, на которую все имели равные права. Ребекка спала в отдельной комнате. Жак и Джорджина иногда сочиняли телевизионные сценарии; они возлагали большие надежды на сериал под названием «МБР (то есть Межгалактическое – а может, Межпланетное или еще какое-то – Бюро Расследований) в пространстве и времени». К ним в гости захаживал молодой коммунист, который никогда не мылся, зато всегда был при деньгах, так как его папаша владел половиной всего Вест-Сайда. Днем, когда обе девушки уходили на работу, Жак флиртовал с молоденькой шведкой, жившей этажом выше, которая каждый день роняла свою швабру на их крошечный балкон.
– Прямо снайперша, – сказала Ребекка.
Когда ей наконец удалось снять отдельную квартиру, где можно было наслаждаться покоем, Джорджина и Жак вознамерились переехать к ней со своим матрасом. Ребекка поняла, что настало время проявить характер. Она им отказала. Впоследствии Жак бросил Джорджину и женился на другой.
– Не желаете кешью? – спросил Ричард. По случаю визита Ребекки он забежал в приличный магазин на углу и купил большую банку орешков, но даже если бы Ребекка не пришла, он нашел бы другой повод, исключительно ради удовольствия, сделать первое приобретение в магазине, где собирался стать постоянным покупателем.
– Нет, спасибо, – сказала Ребекка.
Ричард, не ожидавший отказа, по инерции продолжал уговаривать, повторяя:
– Бери, бери! Полезно для здоровья!
Взяв два ореха, Ребекка откусила половинку от одного.
После этого Ричард протянул орешки жене. Эту серебряную лохань Мейплы получили в подарок на свадьбу, но не стали распаковывать, потому что ее некуда было ставить; Джоан огребла целую горсть.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Ричард, в который раз поразившись ее бледности.
Не то чтобы он позабыл о присутствии гостьи – просто хотел подчеркнуть свою заботливость, причем неподдельную.
– Прекрасно, – с досадой ответила Джоан, и, возможно, не покривила душой.
Хотя Мейплы тоже не молчали – поведали, как после свадьбы три месяца жили в деревянном домике на территории летнего лагеря Союза молодых христиан, как Битси Фланер, их общая знакомая, стала единственной девушкой, принятой в Богословскую академию утилитаристов, как работа Ричарда в рекламном бизнесе свела его с легендарным бейсболистом Йоги Берра, – супруги все же считали себя (то есть друг друга) весьма посредственными рассказчиками, и в беседе преобладал тихий голос Ребекки. У нее был особый дар притягивать к себе все необычное.
Ее богатый дядюшка жил в железном доме, обставленном железной мебелью, потому что панически боялся пожара. Незадолго до Великой депрессии он построил огромную яхту, чтобы сплавать на ней с друзьями в Полинезию. Во время кризиса все его друзья обанкротились. А ему хоть бы что. Он по-прежнему делал деньги. Умел делать их буквально из воздуха. Но ему не улыбалось путешествовать в одиночку, и яхта так и осталась в Заливе Устриц – этакая махина, торчала из воды футов на тридцать. Кроме всего прочего, дядюшка был вегетарианцем. До тринадцати лет Ребекка встречала День благодарения без традиционной индейки, потому что у них в семье было принято на этот праздник ездить в гости к дяде. Но во время войны такому обычаю пришел конец, потому что резиновые набойки детских туфелек оставляли черные отметины на дядюшкиных асбестовых полах. С тех пор семья Ребекки порвала с ним всякие отношения.
– Меня убивало, – говорила Ребекка, – что каждый овощ подавался с помпой, как перемена блюд.
Ричард подлил всем еще немного хереса и, оказавшись в центре внимания, заметил:
– По-моему, некоторые вегетарианцы в День благодарения подают тушку индейки, вылепленную из толченых орехов.
После некоторого замешательства Джоан откликнулась:
– Впервые слышу. – Перед этим она минут десять не принимала участия в разговоре, и теперь у нее сорвался голос. Ее кашель пронзил Ричарда в самое сердце.
– Чем же в таком случае ее фаршируют? – спросила Ребекка, стряхивая пепел в блюдце.
Откуда-то снизу, с улицы, послышался дробный стук. Первой к окну подбежала Джоан, вторым оказался Ричард и последней – Ребекка, которая встала на цыпочки и вытянула шею. Вдоль по 13-й улице, приподнявшись на стременах, парами гарцевали шестеро конных полицейских. Когда изумленные возгласы Мейплов стихли, Ребекка сообщила:
– Они проезжают здесь каждый вечер, в одно и то же время. Странные полицейские, какие-то несерьезные.
– Ой, снег пошел! – воскликнула Джоан. Ее отношение к снегу было поистине трогательным; она очень любила снег, но в последние годы его выпадало совсем чуть-чуть. – Это в честь нашего новоселья! В честь первого настоящего семейного вечера!
Забывшись, она обняла Ричарда, а Ребекка, на месте которой другой гость предпочел бы отвернуться или одарить хозяев преувеличенно широкой и благосклонной улыбкой, даже бровью не повела: ее миловидное личико все так же отрешенно смотрело в окно сквозь обнимающуюся пару. Снег задерживался только на крышах припаркованных автомобилей, но сразу таял на мокром тротуаре.
– Ну, мне пора, – произнесла Ребекка.
– Не уходи, прошу тебя, – сказала Джоан с настойчивостью, которой Ричард не ожидал: ведь она явно утомилась. Возможно, их новая квартира, перемена погоды, отличный херес, особые токи притяжения, которые вновь пробежали между нею и мужем, когда она его порывисто обняла, – все это, равно как и присутствие Ребекки, слилось для нее в неразделимый чарующий миг.
– Нет, надо прощаться: ты совсем расклеилась.
– Давай хотя бы выкурим напоследок по сигаретке. Дик, подлей-ка нам хереса.
– Разве что на донышко, – сказала Ребекка, протягивая свой бокал. – Джоан, я тебе не рассказывала, как один мой поклонник прикинулся метрдотелем?
Джоан хихикнула в предвкушении очередной истории:
– Нет, не рассказывала, честное слово. – Она вцепилась в спинку стула, как ребенок, которого вот-вот прогонят спать. – Так что он делал? Выдавал себя за метрдотеля?
– Да. Такой артист… Как-то раз выходим мы из такси, а на тротуаре люк, из которого валит пар. И что ты думаешь? Этот тип присел на корточки, – Ребекка опустила голову и воздела руки к потолку, – и стал изображать сатану!
Мейплы рассмеялись – не столько над самим рассказом, сколько над тем, как Ребекка скупыми средствами разыграла эту сцену, показав и чужое фиглярство, и собственное хладнокровие. Они воочию представляли, как она держится за дверцу такси, бесстрастно взирая на своего спутника, а тот, согнувшись в три погибели и демонически скрючив пальцы, с головой отдается уличному лицедейству и воображает, будто у него прорезаются рога, языки пламени лижут ноги, а на пятках растут копытца. Суть дела, понял вдруг Ричард, вовсе не в том, что с Ребеккой вечно приключаются забавные истории, а в том, что по контрасту с ее благоразумным спокойствием все происходящее вокруг нее становится забавным. Возможно, события этого вечера в ее пересказе тоже будут выглядеть карикатурой: «По улице скачут конные полицейские, а она как закричит: ой, снег пошел – и повисла на муже. А тот весь вечер твердил, что она больна, и накачивал нас хересом».
– Он, наверное, выкидывал еще какие-нибудь фокусы? – спросила Джоан.
– По случаю первого свидания мы отправились в большой ночной клуб на крыше какого-то дома, а когда собрались уходить, он уселся за рояль и бренчал до тех пор, пока арфистка не взмолилась.
– Настоящая арфистка? – удивился Ричард.
– Да. Терзала струны целый вечер. – Ребекка изобразила широкие круговые движения.
– А он что – обеспечивал фортепьянное сопровождение? Аккомпанировал? – Ричард уловил в своем тоне нотки раздражения, хотя и не понимал, с чего бы это.
– Нет, просто сидел за роялем и наигрывал что бог на душу положит. Сейчас уже не припомню.
– Неужели такое бывает? – Джоан словно подталкивала Ребекку к продолжению.
– Слушай дальше. Мы поехали в другое место, а там пришлось ждать у стойки бара, пока освободится столик. Я оглянуться не успела, а он уже расхаживает по залу и выясняет, нет ли у кого нареканий.
– Какой ужас! – сказала Джоан.
– Да. После этого он и там сыграл на рояле. Можно сказать, мы стали гвоздем программы. Около полуночи он решил, что нам необходимо навестить его сестру, которая живет в Бруклине. Я уже с ног валилась от усталости. Мы вышли из метро на две остановки раньше, чем нужно, под Манхэттенским мостом. Вокруг ни души, мимо несутся одни черные лимузины. Где-то в небе над нашими головами, – тут она запрокинула голову, словно разглядывая облака или солнце, – висит Манхэттенский мост, а по нему, как утверждает мой друг, проходит железная дорога. Потом мы наконец нашли какую-то лестницу, а на ней – пару полицейских, которые отправили нас обратно в подземку.
– Интересно, чем же этот уникум зарабатывает на жизнь? – спросил Ричард.
– Учительствует. Кстати, далеко не глуп.
Она встала и размялась, вытянув перед собой тонкую серебристо-белую руку. Ричард принес ей пальто и вызвался проводить.
– Здесь идти всего-то полквартала, – возразила Ребекка, не проявляя, впрочем, ни малейшей категоричности.
– Непременно проводи ее, Дик, – изрекла Джоан. – Заодно купишь сигарет.
По всей видимости, она с удовольствием представила, как он будет шагать по запорошенной улице, разрумянится от холода, вернется весь в снегу и принесет с собой радость от прогулки; если бы не кашель и насморк, она бы охотно составила мужу компанию.
– Советую тебе не курить хотя бы пару дней, – сказал Ричард.
Выйдя на лестничную площадку, Джоан помахала им сверху.
Различимые только в свете фонарей, трепетные снежинки романтически покалывали кожу.
– Настоящий снегопад, – проговорил Ричард.
– Да, действительно.
На углу, где зеленый глаз светофора от снега сделался водянисто-голубым, Ребекка не сразу отважилась ступить вслед за Ричардом на мостовую, чтобы перейти 13-ю улицу.
– Тебе ведь на ту сторону? – спросил Ричард, по-своему истолковав ее нерешительность.
– Да.
– Мы тебя как-то подвозили из Бостона. – Тогда Мейплы еще жили в районе восьмидесятых улиц. – Помню только, что по соседству были какие-то большие здания.
– Церковь и училище мясников, – сказала Ребекка. – Каждый день около десяти утра, когда я иду на работу, мальчишки высыпают на перемену: вечно хохочут, а сами с головы до ног в крови.
Ричард поднял голову, чтобы разглядеть церковь; силуэт шпиля казался изломанным на фоне россыпи освещенных окон нового жилого дома по Седьмой авеню.
– Бедная церковь, – сказал он. – В таком городе шпиль с трудом удерживает позиции самого высокого сооружения.
Ребекка не ответила, даже не откликнулась своим привычным «да». Ему стало ясно, что это молчание – кара за менторский тон. Чтобы преодолеть неловкость, он переключил ее внимание на первое, что бросилось ему в глаза: это была полустертая вывеска над массивной дверью.
– «Училище продовольственной торговли», – прочел он вслух. – Соседи сверху рассказывали: субъект, который жил в нашей квартире до того человека, что въехал туда непосредственно перед нами, промышлял оптовой мясной торговлей и представлялся как «поставщик деликатесов». А еще у него была содержанка.
– Вот те большие окна, – сообщила Ребекка, показывая на третий этаж облицованного серым камнем дома, – смотрят через дорогу прямо на мои.
1 2