А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Элис, миленькая, пожалуйста… Проснитесь, ну, постарайтесь же… Элис, это я — Блоссом… Элис?! Ведь правда же, уже лучше?.. Ну, пожалуйста!
Наконец та застонала, и Блоссом поняла, что она приходит в себя,
— Элис, вам лучше?
Элис сделала попытку заговорить, но звук, который должен был походить на голос, разрешился лишь хриплым, глубоким вдохом. Когда же ей наконец удалось произнести хоть слово, голос ее прозвучал неестественно громко и уверенно:
— Бедро. Думаю, что оно… конечно, это перелом.
— Нет! Элис! Вам… вам очень больно?
— Адская боль, детка.
— Почему он так поступил? Почему Нейл… — Блоссом умолкла. Она не смела назвать вещи своими именами.
Теперь, когда Элис очнулась, ее собственные смятение и страхи обрушились на нее с новой силой. Как будто она так старательно приводила Элис в чувство лишь затем, чтобы та объяснила ей, Блоссом, что Чудовище не настоящее, что это всего лишь игра воображения.
— Почему он сбросил меня сюда? Да потому, милая, что этот подонок убил твоего отца, а я обо всем догадалась и сдуру об этом ляпнула. К тому же он меня и раньше терпеть не мог.
Блоссом не поверила, она говорила, что это нелепо, невозможно. Она заставила Элис рассказать все еще раз, она требовала доказательств и сама же их опровергала. Она вынудила ее, несмотря на все страдания и боль, которые мучили старую женщину, повторить каждую подробность этой страшной истории и все-таки не могла поверить. Да, ее брат во многом виноват, но он не убийца.
— Но разве он не убил меня? — на этот трудный вопрос ответить было нечего.
— Но зачем ему это понадобилось? Зачем убивать человека, который уже и так почти мертвец? Какой в этом смысл? Нет никакого смысла.
— Все из-за тебя, дорогая моя. Блоссом почти физически ощутила, что Чудовище дышит ей в затылок.
— Что вы хотите сказать? — она в гневе схватила Элис за руку. — Что значит «из-за меня»?
— Это значит, что он узнал от отца о его намерении выдать тебя замуж за Орвилла.
— Папа хотел… Не понимаю, чего хотел?..
— Он хотел, чтобы Орвилл остался за старшего вместо него. То есть он не хотел, но понимал, что надо сделать именно так. Но он все тянул, никому не говорил об этом. Это моя вина. Я уговорила его подождать. Мне казалось, он подольше протянет. Никогда бы не подумала…
Элис все говорила и говорила, но Блоссом ее больше не слушала. Так вот что собирался сказать ей отец и все никак не решался. Горе и стыд захлестнули ее — она была неправа по отношению к нему, в последние дни она бросила его одного, наедине со страданиями. А он заботился о ее счастье, о том, чего она и сама так страстно желала! Ах, если бы можно было все вернуть, попросить у него прощения, поблагодарить его! Своими словами Элис словно зажгла свет в доме и вернула отца к жизни.
Но вслед за этими словами Элис произнесла и другие.
— …Так что лучше гляди за ним в оба, — мрачно сказала она, и все мечты разлетелись в прах, — будь осторожна и не вздумай ему доверять. Тебя это касается больше, чем кого бы то ни было.
— О, нет, нет! Вы не поняли — я сама люблю его. И он меня, кажется, тоже.
— Да не об Орвилле речь. Конечно, он любит тебя. Дураку ясно, что любит. Нейла надо остерегаться. Он же не в себе.
Против этого Блоссом возражать не стала. Она-то знала это лучше Элис, хотя до сих пор не осознавала этого так отчетливо.
— И отчасти у него сдвиг из-за тебя.
— Когда остальные узнают, что он сделал… Когда я скажу им… — договаривать было не обязательно. Когда станет известно, что сделал Нейл, его убьют.
— Я потому тебе и говорю, что все может открыться.
— Вы им расскажете сами. Надо вернуться. Сейчас же. Вот так, кладите мне руку на плечо. Элис запротестовала, но Блоссом была неумолима. Старушка была легонькая, и в случае надобности, Блоссом могла нести ее. У Элис вырвался страдальческий крик, и она выдернула руку.
— Нет! Нет, такая боль… Я не могу.
— Тогда я сбегаю за подмогой.
— За какой подмогой? Кто мне может помочь? Врачи? Больница? Кто? Я не смогла вылечить твоего отца от крысиного укуса, а тут… — стон, который был красноречивее всяких слов, прервал ее речь. Блоссом долго молчала, кусая губы. Когда Элис умолкла, она сказала:
— Тогда я буду просто сидеть возле вас.
— И смотреть, как я умираю? На это уйдет много времени. Правда, не больше двух дней, но я все время буду ужасно кричать. Нет, так не годится. Мне от этого лучше не станет, а стеснять будет ужасно. Но кое-что в твоих силах. Если напряжешься немного.
— Что бы ни было, я сделаю.
— Дай слово. — В знак согласия Блоссом сжала ее руку. — Сделай для меня то, что Нейл сделал для твоего отца.
— Убить вас? О, нет, Элис вы не можете просить меня…
— Детка, было время, я тоже такое делала, если меня просили. Кое у кого оснований для таких просьб было поменьше, чем у меня. Инъекция воздуха подкожно, и боли… — на этот раз она пересилила себя и не вскрикнула, — …как не бывало. Блоссом, я тебя умоляю.
— Кто-нибудь может сюда придти. Тогда мы бы сделали носилки.
— О, да — сюда могут придти. Нейл, например. Ты представляешь себе, что он сделает, если узнает, что я еще жива?
— Он не посмеет… — начала она, но тут же поняла, что еще как посмеет.
— Ты должна, милая, ты же мне обещала. Только сначала поцелуй меня. Нет, не так — в губы.
Дрожащими губами Блоссом прижалась к Элис, губы старухи напряглись от усилий, она старалась сдерживать боль.
— Я люблю вас, — прошептала девочка. — Я люблю вас как родную мать.
Простившись, она повторила то, что сделал Нейл. Тело Элис дергалось, инстинктивно сопротивляясь, и Блоссом ослабила нажим.
— Нет! — прохрипела Элис. — Не мучь меня — доведи дело до конца! На сей раз Блоссом не отпускала ее до тех пор, пока не наступила смерть. Стало еще темнее, и Блоссом вдруг послышалось, что сверху кто-то спускается по корню, цепляясь за спутанные ветки. Шлепнувшись в плодовую мякоть, этот кто-то издал громкий и страшный звук. Блоссом знала, как должно выглядеть Чудовище: оно явится в облике Нейла. Она кричала, кричала, кричала…
Чудовище было с топором.
— Возвращайся скорее, — попросила она.
— Хорошо, обещаю. — Бадди наклонился к жене и в темноте (фонарь по распоряжению Нейла оставили возле тела покойного), промазав, поцеловал ее не в губы, а в нос. Она захихикала, как девчонка. В приливе заботливости он дотронулся до пальчика на крошечной ручке сына.
— Я люблю тебя, — сказал он, неизвестно к кому обращаясь, то ли к жене, то ли к младенцу, то ли к обоим, для него это уже не имело значения. Он и сам не знал, кому предназначались эти слова. Ему ясно было одно — несмотря на все кошмары последних месяцев и особенно последнего часа, его собственная жизнь наполнилась таким значением и смыслом, какого не имела долгие-долгие годы. Даже самые мрачные мысли не могли унять надежд, наполнявших его, не могли загасить радостного чувства, пылавшего в душе.
Всегда и вовеки, во дни неисчислимых бедствий и тяжких поражений, презирая отчаяние, машина счастья неустанно крутится и молотит для немногих избранных.
Все-таки Мериэнн сохранила больше трезвости рассудка, чем Бадди, и лучше него оценивала ситуацию. Понимая, что их очарованный островок слишком мал в океане страданий, она пробормотала:
— Как страшно.
— Что? — спросил Бадди. Теперь его внимание переместилось с ручонки на ножку и вновь сосредоточилось на крошечном пальчике Бадди-младшего.
— Я имею в виду Элис. Не понимаю, что это он…
— Он спятил, — ответил Бадди, нехотя переступая заветную черту, отделявшую их островок от окружающей бездны. — Может, она его отбрила. Ты же знаешь, язык у нее был острый. Если он придет в себя, это будет уже кое-что, и мы что-нибудь придумаем. А то ведь, никогда не знаешь, какую пакость он еще выкинет. Орвилл поможет, да найдется же и еще кто-нибудь, кто не побоится рот открыть. Правда, пушка-то у него, а не у нас. А сейчас главное — найти Блоссом.
— Разумеется. Это прежде всего. Я как раз про это и сказала, что страшно.
— Да, это страшно, — согласился он. Раздался голос Нейла, который снова звал его. — Надо идти, — и он двинулся прочь.
— Жаль, что нет фонаря, я хочу разок взглянуть на тебя.
— Ты так говоришь, как будто я уже не вернусь.
— О, нет! Не говори так — даже в шутку. Ты придешь. Придешь, я уверена. Только, Бадди…
— Что, Мериэнн?
— Скажи еще раз.
— Я люблю тебя.
— И я тебя люблю, — а когда он ушел и уже не мог слышать ее, еще добавила: — Я всегда любила тебя.
Вниз, на поиски, отправилось несколько человек. Они отмечали свой путь в лабиринте разветвленных корней тонкой веревкой, сплетенной Мериэнн из волокон извилистых веток. Когда кто-нибудь отходил от группы, он привязывал к общему тросу конец своей собственной веревки, смотанной в отдельный клубок, по ней потом можно было вернуться к главной магистрали, которая вела назад, в клубень, где под негасимым оком фонаря, доступный для всеобщего прощания, лежал Андерсон.
Нейл и Бадди спустились по главной веревке дальше всех. Размотав ее до конца, они оказались у очередного пересечения корней. Бадди связал узлом концы своей и главной веревок и направился влево. Нейл, проделав то же самое, двинулся вправо, но, отойдя немного, сел и погрузился в самые напряженные раздумья, на какие только был способен.
Он не слишком доверял Бадди. И раньше-то не доверял. А теперь, когда не стало отца, не разумнее ли было бы вообще перестать ему верить? С этим своим отпрыском он так развоображался, как будто прежде ни у кого на свете не рождались сыновья. Для смертельной ненависти у Нейла была и еще одна причина — при одной мысли об этом его начинало колотить. Он был отнюдь не уверен в том, что предполагаемый Нейл-младший, если он, конечно, существовал, вышел из его чресел. Об этом лучше было вообще не думать.
Нейл нервничал. Он чувствовал, что даже среди тех, кто отправился с ним на поиски, далеко не все приняли его власть. И самое сильное сопротивление исходило от Бадди. А предводитель сопротивления своей власти допускать не должен. Отец постоянно твердил об этом. Никто не смеет бросать ему вызов. А Бадди, кажется, совсем не считался с тем, что Нейл стал главным по воле отца. Да что там говорить — Бадди всегда был неуправляем. Бунтовщик, атеист, и весь сказ.
«Вот именно! — думал Нейл, сам потрясенный тем, какое точное он нашел слово, как верно определил, чем так опасен его братец. — Атеист!» Как он только раньше до этого не додумался?
Атеиста надо растоптать, любым способом, атеизм, как сорняк, должен быть уничтожен на корню. Атеизм — яд, способный погубить все, ему не место в жизни, как отраве не место в закромах, он подобен… Но дальше Нейл не помнил. Давным-давно отец прочитал прекрасную проповедь, направленную против атеизма и Верховного суда.
Где-то глубоко в подсознании Нейла затеплилась новая идея. Для него это было настоящим откровением, вдохновением свыше, как будто дух отца снизошел с небес и шепнул ему на ухо.
Он заставит Бадди ходить по кругу! Он перевяжет конец его веревки!
Бадди не сможет вернуться — он так и будет таскаться по своей веревке вкруговую. Идея очень проста, стоило лишь принять принципиальное решение.
Правда, по зрелом размышлении, одна загвоздка все же обнаружилась. Ведь круг неизбежно пересечется с тем перекрестком, где веревка Нейла и магистральный трос по-прежнему будут связаны узлом, и Бадди, конечно, наткнется на это место в своем кружении.
А если круг пройдет в стороне от перекрестка? Тогда — не наткнется!
Хихикая себе под нос, Нейл отвязал веревку Бадди и, сматывая ее в клубок, двинулся за ним следом. Затем, прикинув в уме и решив, что уже достаточно, он круто свернул в более узкое корневое ответвление и пополз по нему, разматывая конец. Этот узкий корешок соединялся со следующим, таким же тесным, а тот, в свою очередь, еще с одним. Корни Растения всегда перетекали друг в друга, и если держаться одного направления и сворачивать в одну и ту же сторону, то рано или поздно доберешься до того места, откуда тронулся в путь. Нейл был твердо уверен в этом и вскоре действительно снова выбрался в более просторный корень, где ухватился за веревку Бадди, которая была туго натянута дюймах в двенадцати от пола. Вполне вероятно, что Бадди был не так далеко отсюда.
Уловка Нейла была сработана на славу. Он добрался почти до конца, перемотав веревку чуть ли не на всю длину, теперь оставалось привязать к ней тот конец, который он держал в руке, и замкнутый круг готов.
«Ну, — с удовлетворением подумал Нейл, — пусть теперь попробует выбраться. Пусть-ка теперь сунется со своими соображениями! Не будет под ногами путаться, атеист вшивый!»
Нейл пополз назад тем же путем, держась за веревку Бадди и непрерывно хохоча. Только сейчас он заметил, что руки и одежда у него перепачканы какой-то странной скользкой дрянью.
Глава 13
КУКУ, ФЬЮФЬЮ И ЧИКЧИРИК
Есть люди, которые не могут кричать, даже когда обстоятельства вынуждают их поднять крик. Любой кадровый сержант расскажет вам о таких. Во всех прочих отношениях это прекрасные солдаты, но если нужно проткнуть штыком соломенное чучело, они не издадут ни звука, ничего похожего на воинственный клич. Когда они вяло пытаются крикнуть «Убью!», то кажется, что они тут же добавляют: «Если вы не против». Нельзя сказать, что в этих людях не заложено инстинктивное чувство ненависти, что они начисто лишены первобытной жажды крови. Нет, они просто слишком хорошо воспитаны, слишком хорошо научились держать себя в руках и поэтому не испытывают безудержной ярости в чистом виде. Может быть, ярость прорвется однажды в настоящем бою, а может, и нет. Может быть, уже ничто не заставит их потерять контроль над собой.
Существуют побуждения куда более глубинные, имеющие более серьезное значение для выживания, нежели ненависть и мстительность, но и тут то же самое — их удается придушить, загнать под покровы воспитания и благоприобретенного способа выражения чувств. Их могут высвободить лишь чрезвычайные обстоятельства.
Джереми Орвилл был в высшей степени воспитанным человеком. Правда, за последние семь лет он в значительной мере освободился от условностей, однако ничто не затронуло в нем устоев и не истребило основ воспитания. По крайней мере, так было до самого последнего времени, до тех пор, пока события не вынудили его поставить свою жажду мести над стремлением к личному счастью и безопасности. Начало было положено.
И вот он стоял возле Блоссом, невидимый в темноте, с невидимым топором в руке, и слушал душераздирающие вопли, которые страх исторг из ее груди, и в нем поднималось самое глубинное, первозданное чувство — чувство любви. Оно охватило его, оно разбило вдребезги все его воспитание, и, уронив оружие, он упал на колени и стал целовать ее юное тело, важнее и прекраснее которого в этот миг не было на свете.
— Блоссом! — вне себя от счастья воскликнул он. — О, Блоссом! Блоссом! — продолжал повторять Орвилл совершенно бездумно.
— Джереми! Это вы! Боже мой, а я решила, что это он! Он перебил ее.
— Господи, как я мог! Разве я мог любить ее — бесплотный призрак, когда рядом была ты?.. Прости меня! Простишь? Ты сможешь простить меня? Она ничего не понимала.
— Простить вас? — она смеялась и плакала.
Они наговорили друг другу много такого, во что не имело смысла вникать, и не стоило беспокоиться о значении слов и стараться выяснить что-то сверх неожиданного, хотя и очевидного, факта — они любили друг друга.
Стремительны взлеты лишь невинных ребяческих увлечений, подлинная страсть набирает высоту постепенно, неторопливо. Орвиллу и Блоссом не дано было испытать долгих счастливых часов, дарящих наслаждение взорам, когда глядишь друг другу в глаза и не можешь наглядеться. Темнота, впрочем, явление двоякое — сколько украла, столько и возместила. Они беспечно развлекались словами, они медлили и тянули время. Они плели романтическую чушь из лексикона легкомысленных школьниц, они говорили друг другу избитые нежные слова (ничего подобного у Орвилла не было в ходу с Джеки Уити — умудренная опытом, та предпочитала, чтобы его ласки сопровождались выражениями попроще), и все эти «милые», «любимые» и «мои единственные» были в их устах выражением философии любви, точным, как арифметика, и тонким, как абсолютный музыкальный слух.
В конце концов, как и следовало ожидать, кое в каких высказываниях здравого смысла оказалось больше, чем поэзии, и безмятежное, незамутненное уединение любви было нарушено. Так неподвижную гладь тихого пруда разбивают брошенные в воду камешки.
— Меня, наверное, ищут, — сказала Блоссом. — И я должна им кое-что рассказать.
— Знаю. Я слышал, как ты говорила с Элис.
— Значит, ты слышал, что она сказала про нас — папа хотел, чтобы так было. Он как раз собирался…
— Да, знаю.
— А Нейл…
— Я все знаю. Пусть тебя это больше не волнует, — он поцеловал мягкую мочку склоненного к нему уха.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20