А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

ракеты и бураки с шипением и треском перекрещивались в воздухе; на каждом перекрестке играло оркестры — а смею вас уверить, крысы в музыкальном отношении могли бы научить кое-чему не одного из наших виртуозов. У них — маленькие гармоничные голоса — голоса флейт, полные неописуемого очарования. А как они передают творения своих композиторов: Криссини, Криснера, Криссенэ и массы других музыкальных светил!
Но что привело бы вас в особенное восхищение, так это шествие крыс всего мира и всех тех, кто, не будучи в буквальном смысле крысами, все же по праву заслужили это многозначительное имя.
Здесь можно было встретить крыс, похожих на скряг, которые несли под лапкой свои драгоценные шкатулки с золотом; лохматых крыс — старых ворчунов, из которых война создала героев и которые готовы в любую минуту передушить все человечество, чтобы приобрести лишний знак отличия; крысы с хоботомнастоящим хвостом на носу, какие умеют наставлять другим разные шутники; церковные крысы — смиренные и скромные; подвальные крысы, привыкшие запускать зубы в товары на счет правительства; и в особенности неслыханное множество хорошеньких театральных крысенят, которые исполняют разные па во время оперного балета.
Сквозь это стечение изящного общества пробиралось семейство Ратон под предводительством феи. Но никто из них не видел ничего из этого блестящего зрелища. Все думали исключительно о Ратине, о несчастной Ратине, похищенной у любящего отца и матери так же, как у любящего жениха.
Таким образом все добрались до большой площади. Крысоловка все еще стояла в беседке, но Ратины в ней уже не было.
— Отдайте мне мою дочь! — кричала Ратонна, все честолюбие которой в данную минуту заключалось лишь в том, чтобы снова найти своего ребенка; в голосе ее слышалось такое отчаянье, что у слышивших невольно сжималось сердце.
Фея тщетно пыталась скрыть свою злобу против Гордафура, — она ясно читалась на ее плотно сжатых губах, в глазах, потерявших обычное выражение доброты.
Вдруг из глубины площади поднялся невообразимый шум. Это было шествие принцев, герцогов, маркизов — словом, самых богатых и знатных вельмож в великолепных костюмах, предшествуемых многочисленными войсками всевозможного рода оружия.
Во главе главной группы виднелся принц Киссадор, расточавший любезные улыбки, покровительственные кивки всем этим мелким людишкам, составлявшим его двор.
Затем, следом за ним, среди слуг тащилась бедная, хорошенькая крыса. Это была Ратина, так тесно окруженная и так зорко охраняемая, что ей не могла даже и в голову прийти мысль о бегстве. Ее кроткие, полные слез глаза говорили большее, чем я сумею рассказать вам. Гордафур, идущий рядом с нею, не спускал с нее глаз. Да, на этот раз она действительно была в его руках!
— Ратина… дочь моя!.. Ратина… моя невеста! — кричали Ратонна и Ратин, тщетно пытавшиеся добраться до нее.
Надо было слышать ехидный смех, которым Киссадор приветствовал семейство Ратон, и видеть вызывающий взгляд, брошенный Гордафуром фее Фирменте. Хоть он и был лишен своего могущества волшебника, он одержал над ней победу при помощи простой крысоловки. В это же время все принцы поздравляли Киссадора с его новой победой. Как чванно принимал он все эти приветствия!
Вдруг фея протягивает руку, потрясает палочкой, и сейчас же совершается новая метаморфоза.
Если отец Ратон и остается крысой, зато госпожа Ратонна превращается в попугая, Рата — в павлина, Ратана в гусыню, а кузен Ратэ — в цаплю. Но неудачи продолжают преследовать несчастного Ратэ, и вместо прекрасного птичьего хвоста из-под его перьев треплется тоненький крысиный хвостик!
В ту же секунду из группы вельмож легко вылетает прехорошенькая горлинка. Это — Ратина.
Представьте себе поражение принца Киссадора, ярость Гордафура! Вельможи и слуги, все сразу бросились преследовать Ратину, которая улетала с быстротой стрелы.
Но вся декорация изменилась. Кругом уже не большая площадь Ратополиса, а восхитительный пейзаж в рамке из огромных деревьев. С разных сторон неба, быстро взмахивая крыльями, летят тысячи птиц, спеша приветствовать своих новых воздушных собратьев.
Тогда госпожа Ратонна, гордясь яркостью своих перьев и упиваясь собственной болтовней, грациозно прихорашивается и перепархивает с веточки на веточку, в то время как совершенно смущенная, добрая Ратана не знает, куда спрятать свои гусиные лапы.
Со своей стороны Рата, дон Рата, не во гнев вам будет сказано, распускает свой роскошный хвост, точно всю жизнь был павлином, в то время как бедный кузен шепчет себе под нос:
— Еще одна неудача!.. Вечная неудача!
Но вот издали быстро приближается горлинка, издавая легкие радостные крики, описывает несколько изящных кругов и весело усаживается на плечо прекрасного молодого человека.
Это прелестная Ратина, и можно расслышать, как она воркует на ухо своему жениху, помахивая крылышками:
— Я тебя люблю, мой Ратин, я люблю тебя!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
На чем мы остановились, дорогие мои? Ах да, мы все еще в одной из тех стран, которых я не знаю и имени которой я не мог бы вам назвать! Но данная страна — это страна обширных пейзажей, окаймленных тропическими деревьями, страна храмов, несколько резко обрисовывающихся на слишком ярко-голубом небе, очень похожа на Индию, а жители ее на индусов.
Зайдем в этот караван-сарай — род огромной гостиницы, открытой для всех. Здесь собралась семья Ратон в полном своем составе. По совету феи Фирменты, она уже давно отправилась в путь. Действительно, самое безопасное было покинуть Ратополис, чтобы избежать мщения принца, пока не все будут достаточно сильными, чтобы защититься против его козней. Ратонна, Ратана, Рата и Ратэ все еще — простые беззащитные птицы. Пусть они только обратятся в хищных зверей, и с ними труднее будет справиться.
Да, все они простые птицы, и из них меньше всех посчастливилось Ратане. Она теперь прогуливается совершенно одна по двору караван-сарая.
— Увы! Увы! — восклицает она. — Просуществовав в образе элегантной форели, затем крысы, умевшей понравиться кому следует, и обратиться в гусыню, в простую домашнюю гусыню, в одну из этих несчастных жирных гусынь, которую любой повар сумеет нафаршировать каштанами!
При этом она вздыхала, добавляя печально:
— Кто может поручиться, что эта мысль не придет в голову даже моему мужу! Ведь в настоящее время он относится ко мне с полным пренебрежением! Может ли быть, чтобы такой величественный павлин относился сколько-нибудь почтительно к такой вульгарной гусыне! Будь я хотя бы индейкой! Но нет! И Рата находит, что я теперь вовсе не в его вкусе!
Это действительно, было уж очень заметно, когда тщеславный Рата вошел во двор. Но, надо сознаться, он действительно был великолепным павлином! Он взмахивал своим легким и подвижным хохолком, раскрашенным самыми яркими цветами. Он нахохливал свои перья, которые кажутся вышитыми цветными шелками и усыпанными драгоценными каменьями. Он широко распускал величественный веер своего хвоста. Как может восхитительный представитель пернатого царства опуститься до этой гусыни, такой невзрачной под своим серым пухом и коричневатым оперением?!..
— Дорогой мой Рата! — говорит она.
— Кто смеет произносить мое имя? — отзывается павлин.
— Я!
— Гусыня! Кто такая эта гусыня?
— Я ваша Ратана!
— Ах, фи! какой ужас! Идите своей дорогой, прошу вас.
Право, тщеславие часто заставляет говорить глупости!
Дело в том, что этот гордец брал примеры свыше! Разве его хозяйка Ратонна выказывала больше благоразумия? Разве она не обращалась столь же пренебрежительно с собственным мужем?
Вот как раз идет и она, в сопровождении мужа, дочери, Ратина и Ратэ.
Ратина очаровательна в виде горлинки, со своим серо-голубоватым оперением, с нижней частью шейки золотисто-зеленого оттенка, нежно переливающегося из одной тени в другую, и нежным белым пятнышком, отмечающим каждое крыло.
И как мелодично воркует она, порхая вокруг прекрасного юноши!
Отец Ратон, опираясь на костыль, с восторгом любуется своей дочерью. Какой красивой она ему кажется! Но можно быть вполне уверенным, что госпожа Ратонна находит, что сама она еще прекрасней своей дочери!
Ах, как хорошо сделала природа, обратив ее в попугая! Она болтала, болтала без конца! Она распускала хвост так пышно, что сам дон Рата готов был ей позавидовать. Если бы вы ее видели, когда она располагалась под солнечным лучом, чтобы заставить ярче блестеть желтый пушок шеи, когда она нахохливала свои зеленые перья и голубоватые мелкие перышки! Она действительно была одним из лучших экземпляров восточного попугая.
— Ну что, ты довольна своей судьбой, душечка? — спросил у нее Ратон.
— Здесь для вас нет никакой душечки! — ответила она сухо. — Прошу вас быть осторожнее в выражениях и не забывать расстояния, существующего теперь между нами.
— Между нами! Между мужем и женой?
— Крыса и попугай — муж и жена! Да вы с ума сошли, дорогой мой!
И госпожа Ратонна начала охорашиваться, в то время как Рата величественно выступал возле нее.
Ратон тогда дружественно посмотрел на свою служанку, которая ничуть не потеряла в его глазах. Потом он сказал сам себе:
— Ах, женщины, женщины! Что только с ними делается, когда тщеславие кружит им голову… и даже, когда оно им ее не кружит! Но будем относиться ко всему философски!
Но что же делал во время этой семейной сцены кузен Ратэ с придатком, не принадлежащим даже виду животных, к которым он теперь относился! Просуществовать в образе крысы с рыбьим хвостом, обратиться затем в цаплю с хвостом крысы! Но если все будет продолжаться так, по мере того как он будет подниматься вверх по лестнице творения, — будет прямо-таки ужасно! Погруженный в подобное раздумье, он скрывался в угол двора, стоя на одной лапе, как обыкновенно делают погруженные в раздумье цапли, вытягивая грудь, белизна которой оттенялась маленькими черточками, свои пепельные перья, и хохолок, печально откинутый назад.
В это время возник вопрос о продолжении путешествия с целью полюбоваться страной во всем ее великолепии.
Но госпожа Ратонна любовалась только собственной особой, и дон Рата — тоже собственной. Ни тот, ни другая не смотрели на восхитительные виды природы, развертывавшиеся вокруг них, предпочитая им города и местечки, где они могли найти, перед кем почваниться.
Как бы то ни было, этот вопрос обсуждался, когда новое лицо показалось у дверей караван-сарая.
Это был один из туземцев-проводников, одетый по индусской моде, который пришел предложить свои услуги путешественникам.
— Друг мой, — спросил у него Ратон, — что здесь можно видеть интересного?
— Здесь можно видеть несравненное чудо, — ответил проводник, — это чудо — великий сфинкс пустыни.
— Пустыни! — презрительно протянула госпожа Ратонна.
— Мы приехали сюда вовсе не для того, чтобы посещать пустыни! — добавил дон Рата.
— О! — ответил проводник, — эта пустыня сегодня вовсе не будет пустыней, так как сегодня праздник сфинкса, и люди стекаются к нему на поклонение со всех концов земли!
Этих слов было вполне достаточно, чтобы побудить наших тщеславных пернатых посетить сфинкса. Ратине и ее жениху, впрочем, было совершенно безразлично, куда бы их ни повели, лишь бы их туда повели вместе! Что касается кузена Ратэ и доброй Ратаны, — эти двое именно и хотели бы скрыться в глубине какой-нибудь пустыни.
— В путь! — сказала госпожа Ратонна.
— В путь! — повторил проводник.
Минуту спустя все они уже покинули караван-сарай, нисколько не подозревая, что этот проводник был волшебник Гордафур, неузнаваемый в своем новом костюме и увлекающий их в новую ловушку.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Как великолепен был этот сфинкс! Он был гораздо красивей египетских сфинксов, стяжавших, однако, такую громкую славу. Этот сфинкс назывался сфинксом Ромирадура и представлял собой восьмое чудо света.
Семья Ратон добралась до опушки широкой равнины, окруженной густыми лесами, над которыми с противоположной стороны господствовала цепь гор, покрытых вечными снегами.
Представьте себе среди этой равнины животное, высеченное из мрамора. Оно лежит на траве, держа голову совершенно прямо, скрестив перед собой передние лапы, с длинным телом, похожим на небольшой холм. Оно имеет по крайней мере пятьсот футов длины на сто футов ширины, и голова его поднимается на восемьдесят футов над землей.
Этот сфинкс имеет тот же загадочный вид, который отличает всех, ему подобных. Никому не выдавал он тайны, которую хранит уже тысячи столетий. И, однако, его обширный мозг раскрыт для всякого, кто только пожелает осмотреть его. К нему можно проникнуть через дверь, проделанную между двумя лапами. Внутренние лестницы дают доступ к его глазам, ушам, носу, к его рту и даже к лесу волос, вздымающихся над его лбом.
Для того чтобы вы легче могли судить об огромных размерах этого чудовища, знайте, что десять человек могут свободно поместиться в орбите его глаз, тридцать — в углублении его уха, сорок — между ноздрями, шестьдесят — во рту, где можно было бы дать бал, и сотня — в его волосах, густых, как девственный лес тропической Америки. Путешественники стекаются отовсюду не для того, чтобы посоветоваться с ним, потому что он не хочет отвечать ни на какие вопросы, боясь ошибиться, но просто посетить его, как посещают статую святого Карла на одном из островов озера Лагомаджиоре.
Вы, надеюсь, позволите мне, дорогие дети, не останавливаться дольше на описании этого чуда, которое делает честь человеческому гению. Ни египетские пирамиды, ни висячие сады Вавилона, ни колосс родосский, ни александрийский маяк, ни Эйфелева башня не могут сравняться с ним. Когда географы, наконец, установят, в какой стране находится большой сфинкс Ромирадура, я твердо рассчитываю, что вы отправитесь посмотреть на него во время каникул.
Но Гордафур отлично знал, где находится этот сфинкс, и вел туда семью Ратон. Но сказав Ратонам, что в пустыне будет огромное стечение народа, он бессовестно обманул всех. Вот обман, который, наверное, сильно раздосадует попугая и павлина! Красота сфинкса имела весьма мало интереса для них!
Как вы, наверное, уже угадали, волшебник и принц Киссадор уже давно составили план действий. Принц уже находился на опушке соседнего леса, с сотней своих телохранителей. Как только семья Ратон проникнет во внутренность сфинкса, ее должны были поймать там, точно в крысоловке. Если сотне человек не удастся овладеть пятью птицами, одной крысой и молодым человеком, — значит, им покровительствует какая-нибудь сверхъестественная сила.
Поджидая их, принц бродит взад и вперед. Он выказывает все признаки живейшего нетерпения. Быть побежденным при всех попытках овладеть прекрасной Ратиной! Эта мысль страшно бесила его. Ах, если бы Гордафур снова приобрел былую власть, как страшно отомстил бы он всей этой семье! Но волшебник еще на несколько недель был лишен власти.
Однако все меры предосторожности были так тщательно приняты на этот раз, что, казалось совершенно невероятным, чтобы Ратина или кто-нибудь из ее близких могли бы избежать козней своих преследователей.
В эту минуту показался Гордафур во главе своего маленького каравана, и принц, окруженный своими телохранителями, приготовился вмешаться в дело.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Отец Ратон шел довольно быстро, несмотря на свою подагру. Горлинка, описывая широкие круги в пространстве, время от времени присаживалась на плечо Ратина. Попугай, перелетая с дерева на дерево, старался рассмотреть обещанную толпу. Павлин держал свой хвост тщательно сложенным, чтобы не изорвать его о придорожные колючки, в то время как Ратана переваливалась на своих широких лапах. За ними цапля, с уныло опущенной головой, яростно бичевала воздух своим крысиным хвостом. Она, правда, пыталась засунуть его в карман, — я хочу сказать — под крыло, но должна была отказаться от этой мысли, так как хвост был слишком короток.
Наконец, путешественники добрались до подножия сфинкса. Ни разу в жизни не видели они более прекрасного произведения искусства.
Однако госпожа Ратонна и дон Рата принялись расспрашивать проводника:
— А где же огромное стечение народа, которое вы нам обещали?
— Как только вы достигнете головы чудовища, — ответил волшебник, — вы будете господствовать над толпой, и вас будут видеть на несколько верст в окружности!
— В таком случае войдем скорее!
— Войдем.
Все проникли внутрь сфинкса, не подозревая никакого предательства. Наши путешественники даже не заметили, что их проводник остался снаружи, прикрыв за ними дверь, проделанную между лапами огромного животного.
Внутри господствовал полумрак. Свет проникал сквозь отверстия, пробитые в лице сфинкса, и разливался сверху вниз по внутренним лестницам.
1 2 3 4 5