А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Думаю, что у него были и остались и другие источники доходов. Значительную часть времени он проводит на даче. Когда положение успокоилось, он устроился в правление одного из банков. Аналогично пристроились в тёпленьких местечках и прочие бывшие аппаратчики.Защитник — типичный пример; его история объясняет, почему работники партаппарата без всякого сопротивления «разошлись по домам», после того как Горбачёв подписал бумажку о самороспуске ЦК КПСС и партии вообще: их просто купили, дали им по жирному куску собственности и обеспечили должностями в новой организации власти и экономики Их несколько потеснили и понизили, но они так или иначе зацепились в среднем и даже высшем слое.Защитник работал в ЦК КПСС в отделе, который занимался диссидентами и критиками советского общества («режима»), включая Критика. И вот судьба свела в одну категорию совков — людей, в недавнем прошлом бывших врагами. Защитник уклоняется от встреч с Критиком. На мой вопрос «почему?» он ответил, что он и Критик были «по разные стороны фронта» и он переступить через это не может.— Но ведь у таких людей, как Критик, были основания для оппозиции к «режиму», — сказал я.— Были, — сказал Защитник. — Но дело не в этом.— А в чём ?— В интересах страны. Эти интересы были важнее диссидентской возни, спровоцированной Западом. А мы проявили к ним непростительную мягкость. Либеральничали.— А что надо было сделать?— Уничтожить как «пятую колонну» Запада.— Если бы советские власти проявили твёрдость и решительность в борьбе с диссидентством и критикантством, советский строй мог бы уцелеть?— Вне всякого сомнения!— Так почему же они этого не сделали?!— Были дураками и трусами.— Значит, в августе девяносто первого года надо было стрелять по тем, кто собрался с Ельциным у «Белого дома»?— Конечно! Эта мразь разбежалась бы после первого же выстрела. И Советский Союз получил бы как минимум двадцать лет передышки.Сейчас различить позицию Критика и Защитника трудно. Во многом первый выступает теперь как защитник советизма (коммунизма), а Защитник — как критик. Критик считает коммунистов предателями и шкурниками. Говорит, что они боролись с диссидентами, потому что позавидовали их славе на Западе и подачкам, какие те имели от западных хозяев. Они украли у диссидентов их историческую роль и сами навредили стране неизмеримо больше, чем диссиденты. И тоже не испытывает желания завести знакомство с Защитником.В одну из встреч с Критиком я высказал недоумение по поводу быстроты и лёгкости краха советского социального строя (советского коммунизма, советизма).— Быстрота и лёгкость тут относительные, — сказал Критик. — На это ушло почти полвека холодной войны. Запад потратил средств много больше, чем на войну с Германией. В борьбу против нас были вовлечены огромные интеллектуальные силы Запада. В нашей стране происходила эволюция. Изменилась социальная структура населения. Назревала кризисная ситуация. Менялось моральное, психологическое и идейное состояние людей. Борьба шла с переменным успехом. Перевес сил Запада сработал не сразу. Но все закономерно. Удручает тут другое.— Что именно?— Не столько сам факт краха, сколько то, как он произошёл А произошёл он именно по-русски. Как-то несерьёзно, пустяково. Никаких битв. Никаких выдающихся подвигов и жертв. Как бы между прочим, бездумно. Какие-то интеллектуальные ублюдки и моральные подонки без всяких усилий на глазах у всех, при всеобщем попустительстве и равнодушии, в течение нескольких лет разрушили то, что создавалось десятилетиями, создавалось всем многомиллионным народом, создавалось ценой титанических усилий и огромных жертв, создавалось лучшими умами из народа и высоконравственными гражданами.То же недоумение я высказал в разговоре с Защитником. Его слова по этому поводу меня поразили.— Тут проявились черты характера нашего народа, — сказал он. — Великая историческая миссия оказалась нам не по силам. Да и враги наши оказались не дураками. Они правильно нащупали самые уязвимые звенья в советской системе.— Какие?— Снизу — уровень бытовых благ. Соблазн бытовыми пустяками. Грубо говоря, падение нашей страны началось с туалетной бумаги. Потом пошли западные предметы одежды, питания, мебели, фильмы, книги, туристические поездки и прочее. Вы же сами помните, как мы все это переживали.— А сверху?— Аппарат КПСС. Высшее партийное и государственное руководство. Силам Запада, которые вели холодную войну, удалось провести на пост Генерального секретаря ЦК КПСС своего человека — Горбачёва. Он развалил партийный аппарат. Началась цепная реакция распада всей системы власти и всеобщей социальной системы.— Неужели партийный аппарат был настолько слеп?!— И слепота была, но не только. Вы же сами знаете, что основными мотивами поведения аппаратчиков были не преданность идеалам коммунизма и патриотизм, а корысть и карьеризм. Материальные блага, какие они приобретали в качестве работников партийного аппарата, не делали из них самоотверженных борцов за партию, государство, страну, народ. Появление среди них Матросовых, бросающихся грудью на вражеские пулемёты, было исключено. Вполне естественно, они бросились устраивать свои делишки, наплевав на партийный аппарат, на партию, на страну, на народ. Не забывайте, самые активные и влиятельные из них пришли к власти с Горбачёвым. Не один же Горбачёв начал погром советской системы! Он лишь возглавлял погромщиков.— А как поступили вы?— Как и все в аналогичном положении. А вы?— Вы правы. Я тоже поступал, как все в аналогичном положении. Разумеется, аналогичном моему.— И поведение людей вашего уровня и положения сыграло гораздо более важную роль, чем поведение верхов.После таких разговоров у меня голова идёт кругом. А ведь я довольно начитанный в отношении социальных проблем человек. Что же творится в головах других?! Признание Критика — Ничего страшного в вашем смятении мыслей нет, — сказал Критик. — Оно означает, что вы встали на правильный путь познания реальности. Он начинается с накопления проблем, сомнений, возмущений, ломки предрассудков. Если бы вы знали, что творилось со мной, когда мне открылся мир, совершенно отличный от навязывавшихся нам представлений! И не надо противиться этому. От яда познания спасения нет.— Слишком поздно я вкусил его. Знаете, сколько мне лет?— Догадываюсь. Конечно, начав в таком возрасте, вы научиться делать значительные открытия не сможете. Но за пару лет вы сможете научиться понимать значительные открытия, уже сделанные кем-то другим. Это я вам гарантирую!— А для чего нужно это понимание? От него легче не становится, наоборот. Чем внимательнее приглядываешься к происходящему, тем тяжелее жить.— А вы можете оказаться от этого приглядывания к происходящему?— Вряд ли.— В таком случае относитесь к пониманию как к чему-то такому, что имеет ценность само по себе.— Вы именно так относитесь ко всему тому, что сделали в познании социальных явлений?— Я не сразу, конечно, выработал такое отношение к познанию. На это ушло много лет. Но я был слишком молод и совсем один. Когда я в конце концов убедился на личном опыте, что чем лучше ты понимаешь реальность, тем меньше ты нужен людям, наступило облегчение. И я пошёл вперёд в познании один, не думая о том, идёт кто-то со мной или за мной или нет. Одинокий путник далеко идёт, как гласит восточная мудрость. Зримые черты западнизма Покинув институт в тот день, когда мне заявили об увольнении, я вдруг понял, что не просто потерял привычное место работы и источник заработка, а нечто неизмеримо большее — коллектив. Пожалуй, это самая большая потеря для совка. Легче пережить потерю друзей и родственников, чем коллектива. Только теперь я понял (вернее, осознал), что душа совка — в его приобщенности к жизни коллектива. Вовлеченность в жизнь коллектива во всех аспектах бытия — вот что, оказывается, было основой нашей жизни. И вот этого величайшего завоевания советской эпохи больше нет!Я стал замечать это, ещё когда работал в институте. С началом горбачевской «перестройки» стало происходить в жизни института что-то такое, чему я не находил названия. Нечто вроде загнивания. Были те же помещения, студенты, преподаватели. Все вроде оставалось тем же самым, что и раньше. Но исчезало самое главное: организация людей в едином коллективе, коллективное самосознание, коллективная психология, коллективное поведение. Потеряли смысл партийная и комсомольская организации, собрания, совещания, отчёты и прочие компоненты целостности коллектива. Оставалась ещё инерция советской коллективности, ещё смутная надежда на то, что такое состояние временное, что вот-вот произойдёт чудо, нас всех соберут в актовом зале, зачитают некое письмо высших инстанций и опять все вернётся на круги своя. Но, увы, ничего такого не случилось. Надежда пропала. Тоненькая ниточка, связывавшая меня с прошлым, оборвалась.Основное содержание жизни совков составляло все то, что они делали в своих первичных коллективах и через них. Мы не придавали этому значения, поскольку считали это само собой разумеющимся и незыблемым. Многие советские эмигранты признавались, что страдали, лишившись советских коллективов. Но они были исключены из коллективов, которые продолжали жить без них, и у них оставалась потенциальная принадлежность к мыслимым (потенциальным) коллективам. А тут произошло нечто более страшное: люди остались дома, а коллективы вдруг исчезли. Эмигранты пережили личную драму. А тут произошла трагедия целого народа: его лишили основного условия его бытия, его естественной среды бытия, и он оказался обречённым на историческую гибель. С нами сделали нечто подобное тому, как если бы рыб вытащили из воды на сушу и сказали: вот вам освобождение от коммунистической воды, наслаждайтесь демократической сушей! Вот мы и «наслаждаемся»!Я шёл мимо бесчисленных учреждений и предприятий — деловых клеточек постсоветской России. В них работали люди. Но это уже не были коллективы, какими были советские деловые клеточки. Это были опустошённые деловые машины, очищенные от всего того, что составляло суть жизни совков. И люди в этих новых деловых машинах стали казаться мне лишь призраками людей, пустыми формами от людей, а их движения стали казаться лишь имитацией человеческой жизни. Город выглядел для меня оживлённым в мультфильме кладбищем.Разрушение советских коллективов — самая глубокая болезнь нашего народа. Поразительно, что оно произошло без сопротивления и почти незаметно. Никому не пришло в голову, что это станет основой всего прочего беспредела. Человек тем самым освобождался от самого глубокого контроля — от контроля своего ближайшего окружения.Я только теперь осознал, что вся затея с приватизацией была направлена фактически на разрушение коллективов и коллективизма. Убито общество коллективов, коммун.Страшно от того, что это произошло на моих глазах и я пальцем не шевельнул, чтобы помешать этому.Что имеем — не жалеем, потеряем — плачем. Как же мы потешались над явлениями нашей коллективной жизни! Стремились уклониться от собраний, от субботников и других мероприятий. А теперь я мечтаю поучаствовать хотя бы в одном таком мероприятии, почувствовать себя одним из членов гигантской семьи-коллектива, послушать свежие анекдоты, поболтать о всяких пустяках, пофлиртовать с сотрудницами, выпить с коллегами, потанцевать на вечеринке, выехать за город за грибами или просто на пикник, поучаствовать в спортивных соревнованиях или самодеятельности, посмеяться над карикатурами в стенной газете, получить благодарность или даже премию к празднику. Боже, неужели все это кануло в Лету и не вернётся никогда?! Какие же мы были идиоты, проморгав все это!Разговаривал с Критиком о советских коллективах и о их разрушении. Он сказал, что тут лежит самое глубокое различие коммунизма и западнизма. Коммунистические клеточки максимально заполнены социальным содержанием, т.е. всем тем, что непосредственно не есть часть деловых функций клеточек (партийная, молодёжная и профсоюзная организации, ответственность коллектива за индивида, воспитание членов коллектива и т.д.). Западнистские клеточки, наоборот, максимально очищены от всего этого. Все социальное, не относящееся к деловым функциям клеточек, вынесено во вне и образует в масштабах человеческого объединения то, что называют гражданским обществом, гражданской демократией. Разрушение промышленных предприятий и колхозов есть не просто разрушение экономики страны. Это разрушение фундамента коммунизма. СОЦИАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ ПРИВАТИЗАЦИИ — не экономика, а разрушение коммунистических коллективов. Приватизация — Неужели нельзя вернуть то, что ещё совсем недавно воспринималось как нечто само собой разумеющееся?!— Думаю, что невозможно, — сказал Критик. — Приватизация деловых клеточек в корне изменила все основные аспекты нашего образа жизни. Изменилась вся социальная структура населения. Изменился состав множества клеточек (т.е. дел, которыми занимаются они), их внутренняя структура, управление, взаимоотношения между клеточками и клеточек с властями и т.д. Достаточно неделю походить по Москве и посмотреть рекламы и вывески, просмотреть газеты и деловые телевизионные передачи, включая рекламу, разборы всякого рода конфликтов, обсуждения законов и разоблачение преступлений, чтобы своими глазами и на конкретных фактах заметить эти фундаментальные перемены— И этот процесс уже необратим?— Пожалуй, необратим. В одной Москве много сотен тысяч (!) частных предприятий. А сколько людей уже вовлечено в их жизнь?! Миллионы. Многие ли из них согласятся добровольно стать государственными служащими?! Да и у государства нет средств обеспечить их работой. Уже сложилась иерархия частных собственников. Она приобрела такую силу, что ни о какой переделке социальной организации теперь и речи быть не может. Она стала привычной, воспринимается как некая норма, поддерживается властью и оправдывается идеологически.— И никогда не возникнет потребность ликвидации частной собственности на средства производства и частного предпринимательства?— Она существует постоянно. Другое дело — сила и возможности её проявления и формы проявления. В силу законов социальной эволюции, частная собственность и предпринимательство будут преодолены, но на пути возникновения сверхсобственности и сверхчастного предпринимательства, которые в снятом виде будут содержать в себе частную собственность и частное предпринимательство. Тенденцию к этому можно наблюдать в западном мире уже сейчас.О том, что приватизация сыграла роковую роль в истории нашей страны, говорит и Защитник.— Встав на путь приватизации, русские подписали себе смертный приговор как народу историческому, — сказал он.— Но ведь это было ясно заранее, — говорю я, — Так почему же пошли на это?!— Те, кому это было ясно заранее, утратили влияние на умы масс и на политику. А те, кто принимал решения, либо не понимали, либо умышленно стремились к тому, к чему вела приватизация. Они теперь решают судьбу страны. Они не остановятся до тех пор, пока приватизировать будет вообще нечего.— Но ведь этому надо противиться!— Как?! Многие этому противятся. Коммунисты, аграрии. Демонстрации бывают. Забастовки. Вы же сами все это видите по телевидению. Все газеты печатают. А что толку?! Момент упущен.— Может быть, ещё представится шанс?— Возможно. Например, будут выборы президента. Новый президент, если он придёт к власти при поддержке большинства населения, может поставить вопрос о пересмотре итогов приватизации. А пойдёт ли он на это? Вернее, позволит ли Запад пойти на это?— Неужели мы в такой степени зависим от Запада?!— А вы сомневаетесь в этом?! Сын — То, чем ты занимаешься, — спросил я Сына, — связано как-то с твоей советской профессией?— Конечно, — сказал он, — меня и держат как хорошего специалиста,— Чем отличается твоя работа от советского периода?— Во всем. В двух словах не объяснишь. В профессорской работе перелом не так заметён, как в том, что теперь называют бизнесом.— Делом!— Нет, именно бизнесом. Слово «дело» — нейтральное. А слово «бизнес» несёт социальную нагрузку. Оно обозначает нечто такое в деле, чего не было в советские годы. Тогда мне достаточно было просто быть хорошим специалистом и честным работником, чтобы быть уверенным в незыблемости моего положения и постепенной деловой карьере. Я мог и «рвануть» сразу через ряд ступеней. Но я не хотел, ты помнишь это.— Конечно. Ты не был карьеристом.— Теперь я ни в чём не уверен. Сегодня я в цене. А завтра буду не нужен. Поэтому для уверенности и стабильности положения я должен выходить сам в категорию хозяев или в число мафиозных боссов. А то и другое равносильно отказу от профессии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10