А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Судя по его тщетным попыткам открыть проход, тот оказался заперт изнутри, значит, в подвале кто-то был.
Рваные мысли не успели сложиться в голове лейтенанта в четкую картину понимания окружающей обстановки – капрал внезапно выпрямился и, отступив на шаг, вскинул «М-16», выпустив несколько очередей в район предполагаемого запора, а когда изрешеченный пулями люк вдруг с глухим звуком провалился вниз, то вслед его падению полетела граната.
Глухой взрыв заставил руины дома вздрогнуть: со стен посыпались остатки облицовки, сверху с провисшего железобетонного перекрытия со скрежетом обрушились несколько бесформенных обломков, а из квадратного проема в полу вдруг вырвались клубы сизого дыма, смешанного с белесой взвесью.
– Кто там был?.. – хрипло спросил лейтенант, глядя, как расползается вдоль пола сизо-белое облако.
Капрал обернулся.
Его лицо походило на тотемную маску смерти – несколько свежих порезов обильно кровоточили, кожа плотно обтянула обострившиеся скулы, в глазах читалось бешеное, ненормальное выражение.
– Оттуда работал пулемет, – выдавил сквозь зубы капрал. – Теперь мы в безопасности, – добавил он, сплюнув на пол. – Если сидеть тихо, то, может, еще доживем до заката.
К Герберту постепенно возвращалось ощущение реальности.
Дым, сочащийся из подвального помещения, постепенно иссяк, вокруг воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тонким, заунывным посвистом ветра да невнятным шуршанием песка. Капрал был прав – иракцы вряд ли полезут проверять руины здания, и у них теперь появился реальный шанс отсидеться тут до подхода своих частей, которые должны были развернуть наступление от побережья в глубь территории Кувейта.
Бессильно отпустив оружие, Ричардсон, поморщившись от боли, посмотрел на наручные часы. Цифры в крохотном окошке указывали, что с того момента, как колонну обстреляла артиллерия, прошло всего лишь тридцать минут.
Полчаса он сидел, совершенно опустошенный, необратимо изменившийся внутри, вся прошлая жизнь казалась сном, словно между двумя отрезками бытия пролегла неодолимая пропасть.
Его терзали жажда и боль, но сил пошевелиться уже не было.
Капрал тем временем обошел весь периметр обширного помещения, осторожно выглядывая в проломы. Закончив осмотр прилегающей к зданию местности, он что-то тихо сказал троим бойцам и, отыскав взглядом Ричардсона, направился к нему.
Присев рядом, он устало сообщил:
– Сзади разбитые позиции. Похоже, иракцы покинули их еще до окончания артобстрела. С твоим грузовиком все нормально. Лежит на обочине. Да, кстати, моя фамилия Дуглас. Майкл Дуглас.
Герберт кивнул и судорожно сглотнул. После рывка через барханы его почему-то уже не так остро заботила сохранность груза и важность возложенной на него миссии, которая в сложившейся ситуации была явно невыполнима.
– Что с ногой? – хрипло спросил Дуглас, обратив внимание на кровь.
– Не знаю. – Герберт болезненно поморщился. – Зацепило.
– Давай посмотрю. – Капрал уже опустился на колени, одной рукой вытаскивая десантный нож, а другой доставая индивидуальный перевязочный пакет.
Лейтенант счел за благо отвернуться. Он лишь услышал звук вспарываемой ткани да почувствовал вспышку жгучей боли, от которой хотелось заорать во все горло.
Стиснув зубы, он издал долгий мучительный стон.
– Ничего страшного, лейтенант, – успокоил его Дуглас, накладывая жгут. – Пуля прошла вскользь, считай, что просто сильно порезался. – Несмотря на это оптимистичное заявление, капрал, мельком взглянув на землисто-серое лицо Герберта, достал шприц-тюбик и сделал ему противошоковую инъекцию. – Все, можешь понемногу двигаться, – заключил он, перевязав рану.

* * *

Минут через пять Ричардсон ощутил ненормальный, лихорадочный прилив сил. Боль исчезла, лишь тугая повязка на ноге сковывала движения.
Вокруг воцарилась относительная тишина. Дуглас со своими бойцами перешел в соседнее помещение, оставив лейтенанта контролировать полузасыпанный вход в здание. Некоторое время он сидел, вслушиваясь в тихий шелест песка, секущего по стенам постройки, да заунывный вой ветра, заплутавшего меж осевшими плитами разрушенного перекрытия, пока до слуха не долетел еще один звук: ему показалось, что он слышит детский плач.
Тихое всхлипывание исходило откуда-то снизу, и Герберт сразу же подумал про подвал дома, куда Дуглас на его глазах метнул гранату.
Скрипнув зубами, он привстал и, припадая на раненую ногу, доковылял до квадратного проема, откуда уже перестал сочиться едкий дым.
Подвал был неглубоким – всего метра два, не больше. Вниз вела посеченная осколками, опасно накренившаяся лестница, но всхлипывание и стоны уже не грезились, они стали явственными, отчетливыми, и лейтенант лег на пол, осторожно нащупывая здоровой ногой первую ступеньку.

Обливаясь холодным потом, Герберт все же умудрился спуститься вниз. Густой сумрак сразу же обволок его со всех сторон, лишь вдалеке у задней стены подвала сквозь маленькое окошко пробивался рассеянный свет. Прихрамывая и спотыкаясь, лейтенант пошел туда, прислушиваясь к внезапно наступившей тишине.
Неужели ему почудилось?
Добравшись до задней стены подвала, он остановился, озираясь вокруг. В тусклом свете, проникающем через узкое прямоугольное окошко, он увидел опрокинутую треногу крупнокалиберного пулемета, щедрую россыпь гильз на полу и чуть дальше у выщербленной осколками стены – лежащие вповалку тела.
Их было пять или шесть – жуткое кровавое нагромождение изрубленной гранатными осколками плоти. Ричардсон в немом оцепенении смотрел на эту страшную картину, медленно осознавая, что перед ним не трупы врагов. Тело иракского бойца, облаченное в знакомую песчано-желтую камуфляжную форму, валялось поодаль, подле импровизированной амбразуры и опрокинутого пулемета, а здесь, в углу подвального помещения, собрались те, кого коалиционные силы пришли защитить от агрессии...
Это были жители Кувейта, семья, владевшая скромным придорожным комплексом. Похолодевший взгляд Герберта различал все больше подробностей, и от этого хотелось рухнуть на колени, закричать, потому что стоять, глядя на выразительные позы мужчины и двух женщин, которые в последний миг перед взрывом пытались закрыть своих детей, было попросту невыносимо...
«Что же ты наделал, капрал...» – в отчаянии подумал Герберт.
В этот миг он снова услышал сдавленный всхлип.
Рухнув на колени, позабыв о боли, лейтенант лихорадочно отвалил в сторону мешковатое тело сорокалетнего мужчины, с ужасом приподнял невесомый трупик пятилетней девочки... и вдруг увидел, что из-под кровавого нагромождения тел на него смотрят полные слез глаза.
Таким лейтенанту Ричардсону запомнилось лицо войны, которое на всю оставшуюся жизнь вобрало в себя перекошенные черты двенадцатилетнего подростка, до дрожи похожего на своего мертвого отца...
Такое не увидишь с экранов телевизоров, это не может пригрезиться в самом тяжком кошмарном сне, пока не столкнешься с чем-то подобным воочию.

Герберт плохо помнил, как вытаскивал раненого ребенка из-под окровавленных тел, как поднимался с ним по шаткой лестнице и после, прижимая к себе дрожащее тело, орал на капрала Дугласа.
Сознание окончательно надломилось, не выдержав непомерного груза выпавших на его долю испытаний. Отчетливо запомнилось лишь одно: когда к вечеру на их позицию вышла прочесывающая окрестности мобильная разведгруппа британского спецназа, подросток, до этого находившийся в состоянии шока, вдруг пришел в себя.
Его дрожащее тело, инстинктивно прижимавшееся к Герберту, вдруг напряглось, в покрасневших от слез глазах появился жуткий, ненавидящий блеск, он оттолкнул лейтенанта, отполз на несколько метров и вдруг начал что-то кричать на непонятном языке.
Двое британских солдат подошли к нему, и пока один крепко прижимал подростка к полу, второй сделал ему инъекцию.
Тело мальчишки несколько раз выгнулось, и он внезапно затих.
Один из британцев, спускавшийся в подвал, вернулся оттуда с пачкой испятнанных кровью документов.

Герберта и спасенного им подростка уже погрузили на носилки и несли к армейскому джипу, когда лейтенант заметил, что офицер, которому передали найденные бумаги, внимательно изучает их.
– Подождите... – попросил Ричардсон.
Жестом подозвав к себе командира группы спецназа, он спросил:
– Вы знаете арабский язык, капитан?
Тот кивнул.
– Здесь есть документы мальчика?
– Есть. Его зовут Алим. Алим Месхер. Вы не ошиблись, лейтенант, в подвале погибли местные жители, прятавшиеся от артобстрела.
Ричардсон на секунду прикрыл глаза.
– Вы можете перевести, что кричал мальчик?
Капитан внимательно посмотрел на бледное лицо Герберта и спросил:
– Вы уверены, что хотите это знать?
– Да.
– Он кричал, что ненавидит вас. Еще он клялся отомстить всем американцам.
– Но это ошибка. Чудовищная ошибка.
– Он не понимает этого, лейтенант. И боюсь, не поймет никогда.
– Теперь он останется сиротой? Вы можете записать мне его данные, чтобы позже я мог разыскать Алима?
– Это ни к чему. Он будет переправлен в наш госпиталь, а затем, если не отыщутся родственники, британское правительство возьмет на себя заботу о его воспитании. Время лечит душевные раны, а хорошее образование способно сгладить ненависть.
– Хорошо, если так, капитан.
Офицер кивнул Герберту, мельком взглянул на соседние носилки и жестом приказал своим бойцам – несите.

Через два месяца лейтенант Ричардсон выписался из госпиталя и одновременно подал рапорт об увольнении с воинской службы. Памятуя о словах британского офицера, он все же попытался разыскать мальчика, но, наткнувшись на глухое, неприязненное непонимание со стороны британских эмиграционных служб, в конечном итоге оставил тщетные попытки выяснить его дальнейшую судьбу.

Глава 2


Россия. Начало двадцать первого века...

Шел две тысячи первый год.
Было девять часов вечера, когда «BMW» с питерскими номерами остановилась у подъезда пятиэтажного кирпичного дома, возвышающегося на окраине провинциального областного центра.
Справа от машины виднелась старая, заросшая травой спортивная площадка, зажатая между зданиями двух городских СПТУ. За нею, в свете уличных фонарей, поблескивало лужами уводящее за город шоссе, слева, за трубами теплотрассы, темнел пустырь, плавно переходящий во вспаханные поля.
Дом, перед которым остановилась машина, имел всего один функционирующий подъезд. Редкие квадраты освещенных окон демонстрировали скромный быт обитателей кирпичной коробки: лишь малая часть их была затянута шторами, большинство же до середины прикрывали пожелтевшие газеты, на фоне которых перемещались смутные силуэты людей.
– Общага, что ли? – посмотрев по сторонам, осведомился водитель «BMW».
– Угу... – коротко ответил ему молодой, крепко сбитый парень, развалившийся на пассажирском сиденье. – Гужатник* Гужатник – общежитие ГПТУ (жарг.).

. Сам в таком вырос, – внезапно признался он.
– А что мы тут забыли, Серж? – Водитель погасил фары и, сцепив руки в замок, облокотился о руль. Тусклая подсветка приборной панели змеящимся бликом отразилась от массивной золотой печатки на его пальце. – Дело сделали. – Он повернул голову, пытливо посмотрев на своего спутника. – Пора бы домой мотать, пока местные менты не всполошились.
– Не всполошатся, – успокоил его Сергей. Он задержал взгляд на освещенных квадратах окон, мысленно взвешивая какие-то внутренние, ведомые только ему «за» и «против», а потом, решившись, сказал:
– Саня, ты посиди, я скоро.
– Блин. Серж, куда тебя несет? – Неодобрительно покачал головой водитель, посмотрев на обшарпанное здание. Он уже настроился на обратную дорогу, и внезапная задержка у скособоченного подъезда унылой общаги показалась ему ничем не оправданной.
«Давыдов как всегда со своими приветами, – неприязненно подумал он. – Если перенапрягся, девочку там захотелось или водки, – это понятно, но не в таком же гадюшнике... Два, ну максимум, три часа, и мы дома, в Питере, можно бы и потерпеть...»
– Что тебе вдруг приспичило, там ведь вонь одна... – вслух добавил он. – Детство в заднице заиграло?
Сергей, который уже взялся за ручку двери, повернул голову.
– Ты что, критиковать меня будешь? – скупо спросил он, внезапно похолодев взглядом.
Его собеседник мгновенно осекся, заметив знакомый, не сулящий ничего хорошего блеск, промелькнувший в глазах Давыдова.
– Нет, ну... – попытался он сгладить свою необдуманную резкость, но Сергей оборвал его на полуслове:
– Тогда сиди, на хрен, и не рыпайся. Мое детство – это такая вот засраная общага, а потом Чечня в девяносто пятом – играла она у меня в заднице в новогоднюю ночь, пока ты шлюх по ночным барам зажимал в Питере...
– Ну, что ты звереешь-то сразу, в натуре!.. Я же не виноват, что у меня зрение...
– Я не зверею, – сквозь зубы ответил Давыдов. – А сказки про зрение оставь для военкома. – Он немного помолчал, глядя в вечернюю мглу, что растеклась за забрызганным каплями дождя ветровым стеклом, и добавил, остыв так же быстро, как завелся:
– Друг у меня тут.
Тихо чавкнула дверца машины, в мутном свете уличного фонаря мелькнули черные полы пальто, скрипнула, а затем отрывисто хлопнула перекошенная мокрая дверь подъезда.

* * *

Подъезд, как и предполагал водитель «BMW», оказался вонючим и темным. Лестничные марши уходили ввысь, теряясь в густом мраке, флюиды, витающие в темноте, казались тошнотными: запах прокисшей мочи смешивался здесь с сомнительными ароматами готовящейся пиши, двери этажей, испытывающие постоянный прессинг со стороны возвращающихся домой подвыпивших жильцов, пропускали на лестничные площадки узкие полосы желтоватого света, проникающие через разломы в фанерных вставках, заменяющих давно выбитые стекла.
Сергей остановился на площадке третьего этажа, мельком взглянув на незамысловатые образцы граффити, перед которыми экстремальные выходки протестующей американской молодежи казались наивным детским лепетом. Самый безобидный образчик настенной живописи имел явный сексуально-политический оттенок и был снабжен поясняющей надписью: «Вот тут я вас видел». Где – становилось понятно из рисунка.
Хмыкнув в ответ своим мыслям, Давыдов толкнул дверь и попал в длинный коридор, похожий на застенок изолятора временного содержания. Тусклые лампы, давно лишившиеся плафонов, горели тут через одну, озаряя нездоровым желтоватым сиянием замызганные коврики, небрежно брошенные на пол перед дверьми, ведущими в отдельные комнаты общежития.
Взгляд Сергея скользнул по номерным табличкам, невольно подметив многочисленные следы взломов, которым периодически подвергались незатейливые врезные замки, словно тут как минимум раз в неделю проходили учения армейского спецназа...
Ироничная мысль носила горьковатый оттенок юмора – на самом деле Давыдов отлично знал, как это бывает... Его детство и юность действительно прошли в похожем общежитии, и не было никакой разницы в том, что «родная» общага располагалась не тут, а в Питере. Смысл оставался один, и удручающая, многократно повторяющаяся адекватность подобных мест работала в унисон с памятью, возрождая в ее глубинах образ собственного отца, который, подвыпив, частенько ломал двери только лишь потому, что не мог попасть ключом в замочную скважину...
Сергей встряхнул головой, отгоняя наваждение. Нервы и так были натянуты, но не от той «работы», что пришлось проделать пару часов назад, а от гнетущего ожидания встречи, которая по определению не могла принести никакой радости.
Злые растерзанные мысли безвыходно копились в рассудке, словно там прижился паразит, медленно высасывающий из души остатки человечности. «Прав Саня... – подумалось в этот миг. – Мало мне своих проблем...»
Давыдов сплюнул на пол и медленно пошел вдоль коридора. Он был в этом общежитии всего один раз, четыре года назад, и плохо запомнил номер нужной ему комнаты – не то тридцать семь, не то семьдесят три...
«Нет... не вспомнить. Нужно спросить у кого-нибудь...»
– Эй, мужик! – Он призывно и требовательно взмахнул рукой, заметив возникшую в конце коридора смутную тень.
Силуэт застыл, как вкопанный.
– Тебе, тебе говорю, – повторил Сергей. – Иди сюда, дело есть.
Фигура, смутно различимая в полумраке, не решилась протестовать, сделав неуверенный шаг к Давыдову. В этот миг в конце коридора внезапно распахнулась дверь, и оттуда вместе со светом вырвался поток бессвязной матерной ругани.
В плотном прокуренном сумраке за спиной обитателя общежития возникла еще одна тень, и Сергей, без интереса наблюдавший эту сцену, увидел, как вдогонку мужику, сомнамбулически перемещающемуся вдоль стены, полетело что-то шуршащее, бесформенное.
1 2 3 4 5 6 7