А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Из последних сил взял себя в руки и, пытаясь быть хладнокровным, спалил окурок на огоньке зажигалки. Пепел растоптал по полу. Вот и все.
Снова улегся. Уставился в потолок.
Вода текла все громче. Этот звук разъедал мозги. Сигизмунд понял, что сходит с ума.
Да. Хлипкое создание — человек. Такая способность к выживанию, такой превосходный инструмент по осознанию и преобразованию действительности, то есть — разум человеческий… Но посади все это великолепие на нары в закрытое помещение и пусти там струйку воды — и все, готово дело, летит с катушек. Горделивый рассудок послушно гаснет, и спустя пару дней налицо пускающий слюни дебил, не хуже Михайлова-младшего из справки.
Сигизмунд громко выругался, достал из-за пазухи брошюру «Высокий гражданский долг народного контролера» и принялся зачитывать ее вслух.
— Реальность — бесценное качество нашей демократии. И именно реальному ее развитию и углублению партия придает огромное значение. В целом речь идет о том, чтобы во всю ширь развернуть созидательную силу социалистического самоуправления народа. В этом и состоит смысл совершенствования политической системы нашего общества. Это и есть приближение ее к идеалу социализма.
Вообще, товарищи, равнение на высшие нормы социализма должно у нас войти в правило. О них никак нельзя забывать при оценках достигнутого. С ними надо соизмерять и сегодняшнюю практику, и планы на будущее.
Возьмите, например, святой для нас принцип социализма: от каждого — по способностям, каждому — по труду. Это основа основ той социальной справедливости, которую именно наш рабочий класс, наш народ впервые в истории превратил из мечты в живую действительность. Но сознавая все величие этого завоевания, нельзя забывать о том, что его надо и оберегать, и развивать. У нас достаточно опыта, который учит, что соблюдение принципа «по труду» требует особой заботы. Иначе приходится иметь дело с его нарушениями. С такими, которые немало вредят нашей экономике. И с такими, которые глубоко возмущают советских людей…
На последние слова Анахрон отозвался странным звуком. Где-то во чреве чудовищного механизма раздалось что-то вроде восхищенного «Ах!»
— А, проняло? — вскричал Сигизмунд, с новой силой углубляясь в речь, произнесенную Константином Устиновичем Черненко на Всесоюзном совещании народных контролеров (издана тиражом 750 тысяч экземпляров — по нынешним временам усраться можно от такого тиража!)
Места, обозначенные словами «аплодисменты» и «бурные, продолжительные аплодисменты», Сигизмунд отрабатывал буквально. Долго, яростно бил в ладоши. Вопил также — в порядке личной инициативы: «Браво! Бис!»
Потом брошюрка кончилась. Сигизмунд перевел дыхание и понял, что ему стало значительно легче. Даже звук капающей воды теперь не так его доставал.
* * *
Брошюру «Высокий долг…» Сигизмунд прочитал еще пять раз. В последний раз он уже пытался инсценировать ее. Расхаживал по камере, держа книжонку в отставленной руке, и изображал все то, о чем там было написано. Например, дойдя до слов: «Речь идет о том, чтобы привести в действие мощные рычаги личной заинтересованности», Сигизмунд с силой тянул за воображаемые рычаги.
Постепенно в голове у него складывался план спектакля. Основная тема — человек в плену бесчеловечного механизма. Вокруг Народного Контролера вертятся и скрежещут шестеренки соцсоревнования, приводятся в действие огромные рычаги личной заинтересованности и ответственности, вертятся колеса Госплана, юркают бюрократические извращения, натягиваются злокозненные нити хищений и приписок… И человек — Народный Контролер, своего рода Новый Адам, мечущийся среди упорядоченного механического хаоса…
Занимаясь всей этой ерундой, Сигизмунд в то же время понимал, что сейчас он НЕ сходит с ума. Рассудок в полном порядке. Ситуация, как говорится в американских боевиках, под контролем.
Ну, отчасти под контролем.
Потом эта активная деятельность иссякла, и Сигизмунд впал в апатию. Он даже есть больше не хотел. Лежал, закрыв глаза и вытянувшись. Ему было скучно.
* * *
И вот в одиночество Сигизмунда вторгся новый звук. Сигизмунд мгновенно подобрался. С чмокающим звуком тяжеленная герметичная дверь разлепилась и начала медленно, мучительно медленно отворачиваться…
* * *
Ну вот и все. Пьеса закончена. Акт пятый: гибель Нового Адама. Народного Контролера, то есть. «…Скрежещет дверь. Входят слуги Госплана, дабы схватить Народного Контролера, предать его бюрократическим извращениям и в конце концов мучительной казни. Ибо не дозволено никому, а Новому Адаму — тем паче возвращаться в закрытый навеки „Сайгон“! С гордо поднятой головой Новый Адам бесстрашно…»
Ни на мгновение не переставая генерить абсурдную пьесу, Сигизмунд тем не менее испытывал самый настоящий животный ужас, ибо не сомневался: сюда пришли именно для того, чтобы его убить.
В дверном проеме показались две громадные фигуры. Палачи! Губы Сигизмунда прошептали сами собой:
— My Father! Into Your hands I commend my Spirit.
Даже не прошептали — пропели любимую мелодию из «Jesus Christ — Superstar».
Сигизмунд закрыл глаза.
* * *
Его схватили грубые руки. Сигизмунд пассивно сопротивлялся — обвис всем телом и жалостно выстанывал последние арии из «Jesus Christ'а». Палачи сильно потянули его за запястья. «Распинание началось», — подумал Сигизмунд. Сейчас приставят к кресту и незамысловато приколотят его, С.Б.Моржа, как фанерину.
— Едрен покатух! Сигисмундс, твоя мат! Ти ест как мудак! — донесся знакомый голос.
Сигизмунд опасливо открыл глаза. Над ним болтались рыжие патлы Вавилы. Покосился чуть левее и встретился взглядом с Вамбой. «Скурин» был очень озабочен.
— Что вы там, заснули? Кантуйте его наверх! — крикнула из-за двери Аська. — Или он там у вас подох?
Сигизмунд неожиданно вернулся в реальность и вырвался из образа Народного Контролера, он же Новый Адам.
— Щас я тебе промеж глаз засвечу, узнаешь, кто тут подох! — заорал Сигизмунд. Он почувствовал себя живым. Все-таки не совладал с ним Анахрон. Не по зубам оказался внучек дедушкиной машинке!
Аська всунулась в камеру. Деловито повела глазами налево-направо.
— Говнюк ты, Морж. Мы тебя ищем, ищем… Уже думали ментам сдаваться. Нет, сперва — ну что, ну ушел мужик, ты ведь у нас половозрелый. Обидчивый стал в последнее время, вспыльчивый, нервный какой-то. Брюзжал всю дорогу, цеплялся ко всем. Слушай, может климакс у тебя? Сейчас у мужиков климакс рано начинается… В общем, Моржик, скажу прямо: мы по тебе не скучали. — Аська засмеялась и подсела к Сигизмунду на нары. Вавила с диковатой нежностью поглядывал на крошечную на фоне вандалов Аську и лыбился непонятно чему. — Ну, мы аттиле так и сказали: ушел и ушел, не дитђ, жрать захочет — вернется. А как ты к вечеру не пришел, аттила и завелся. «Где Сигисмундс? Где Сигисмундс?» Представляешь? Всю плешь проел. Вынь да положь ему Сигисмундса. Даже Сегериха своего забыл. Наутро, едва зенки продрал, опять за свое. Я уж, чтоб его успокоить, Федору твоему позвонила. Федор доложился, что не ведает, где тебя носит. Старикан чуть из кожи вон не выпрыгнул. На койке аж подскакивает, надрывается: «Сигисмундс, мол, Сигисмундс! Искать, искать, искать!» Лантхильда зареванная ходит. Виктория бледная, утомилась переводить. А к вечеру аттила вдруг говорит: мол, в Анахроне Морж сидит. Мы ему: да в каком Анахроне, ты че, мол, старый хрен, умом тронулся? А он свое: зять мой, мол, ненаглядный, в Анахроне сидит, нутром чую. Родич он мой теперь, — это аттила так объясняет, — не могу, говорит, допустить, чтобы род мой ущерб такой претерпел.
— Какой ущерб? — ошалев от этого потока, спросил Сигизмунд.
— Такой, что зятек в Анахроне подохнет! Трагично, мол, это! И бездарно.
— Слушай, Аська, я тут пока сидел, такую пьесу сочинил, — сказал Сигизмунд, разглядывая Аську, которую совсем недавно видел в «Сайгоне» юной.
За тринадцать лет природа стесала с Аськи юношескую округлость, сделала черты лица и фигуру более угловатыми, острыми, резкими. Отсутствие волос подчеркивало странную выразительность аськиного лица. Сигизмунд не мог понять, какая Аська нравится ему больше — образца 1984-го года или нынешняя.
— Ты что так смотришь, Морж? — вдруг насторожилась Аська.
— Так просто.
Аська вдруг разревелась.
— Ты бы хоть сказал, куда идешь, идиот! Ведь загнулся бы здесь, если бы не дед! Что бы мы делали, если бы ты… если без тебя…
— А что вы без меня? — спросил Сигизмунд мрачно. — Вы и так без меня! Я вам давно уже не нужен был!
— Дурак! Дурак! Вавила, побей его!
Вавила посмотрел на Аську, потом перевел тяжелый взгляд на Сигизмунда. Как бы оценивал: всерьез просит его разлюбезная поколотить Моржа или просто так болтает?
Вамба проговорил что-то угрожающим тоном. Надо полагать, за сохранность родового имущества радеет.
Вавила пожал плечами и засмеялся. Потом перевел взгляд на Аську, осклабился:
— Ти ест дура!
— Что, так и будем тут сидеть? — осведомился Сигизмунд.
— Это ты здесь сидишь, пузыри пускаешь! — огрызнулась Аська. — За ручку тебя водить, что ли?
— Слушай, а как вы сюда вошли?
— Ногами. Вамба-то рядом с тобой стоял, когда ты нас в Анахрон водил. Он охотник, между прочим, — это Вика говорит. Он все примечает, запоминает, все приметы, тропы там, веточки сломанные… А Вавила, кстати, — еще более крутой охотник. Это так, к сведению. Вот они всђ и приметили, на какие ты камни жал, да куда по подземке переть… Тем более, что и коридор всего один. Слушай, Морж, а тут землетрясения, пока ты сидел, были? Мы тут приходим, глядим — ты и вправду в камере сидишь. И по всему видать, крышу тебе вовсю сносит. Ходил взад-вперед, декламировал чего-то. А что ты декламировал-то?
— Потом. Пошли отсюда на хер.
* * *
В «предбаннике» Вавила, покосившись на Аську, вдруг быстрым шагом подошел к самому краю колодца. Аська визгнула:
— Ты куда?
Вавила обернулся, посмотрел на Аську, на Вамбу, на Сигизмунда, а потом с достоинством плюнул в колодец.
У Сигизмунда — по ассоциации с именем «Гэндальф», застрявшему от посещения «Сайгона», — вдруг появилось предчувствие, что из бездны сейчас попрут озверелые Балроги.
Однако ничего не произошло. Аська приосанилась, горделиво глянула на Сигизмунда: вот, мол, каков Вавилыч. А потом восхищенно воззрилась на вандальского раздолбая.
Вавила отошел от колодца и первым двинулся из «предбанника» в коридор. Шел высоко подняв голову и спиной источая спесь.
* * *
Первым Сигизмунда приветствовал ополоумевший от счастья кобель. Из «светелки» выскочила Лантхильда. Звучно потянула носом, всхлипнула и чинно обняла Сигизмунда. Отодвинулась. Встала, таращась и сложив руки на животе.
Из кухни выглянула Вика, что-то быстро проговорила. Исчезла.
Сигизмунд подхватил Лантхильду за бока, попытался поднять в воздух, но не смог. Оба засмеялись. Сигизмунд вдруг почувствовал, что он наконец-то дома.
Отбиваясь от восторженных наскоков пса, Сигизмунд кое-как разделся. Вошел на кухню.
И ощущение домашнего уюта мгновенно рухнуло. На кухне сидел, расположившись как у себя в хузе, незнакомый и совершенно чужой человек. Высокий костистый старик в спортивных штанах и фланелевой рубахе навыпуск, с жуткими шрамами на лице и двумя сверлильными установками вместо глаз. Длинные седые пряди, ниспадавшие на плечи, были прихвачены бисерным хайратником.
Удивительно, но хайратник папашу Валамира непостижимым образом благообразил. Смягчал свирепый облик старого вандала. Аттила ни в коем случае не выглядел ряженым. Будто всю жизнь носил на длинных изжелта-седых вандальских хаздьос бисерные хайратнички.
Перед аттилой стоял стакан чая в подстаканнике. В том самом, что остался от Аспида.
При виде Сигизмунда Валамир скупо улыбнулся, тяжело привстал и проговорил неожиданно звучным голосом:
— Дра-астис, Сигисмундс.
— Здравствуйте, Валамир… э-э… Гундамирович, — сказал Сигизмунд, усаживаясь напротив. От Вики он уже был наслышан о том, что аттилу произвел в свое время на свет некий Гундамир. — Ну, как здоровьице? Вижу, на поправку пошли? — И уже ощущая, как «едет с крыши снег», поднял голову: — Вика! Налей мне, душенька, чайку.
— Идиот, — отреагировала Вика. Но чаю налила. — Переполошил всех. Где тебя черти носили?
— Я Сегериха искал.
— Где ты его искал?
— В «Сайгоне»… Сахарок передай.
На кухне воцарилась тишина. Валамир Гундамирович смотрел на Сигизмунда с непроницаемым видом, Вика внутренне кипела. Слышно было, как звякает ложечка, которой Сигизмунд невозмутимо размешивает сахар.
Шумно ввалились Аська с Вавилой. Валамир медленно повернул голову, глянул на них. В его взгляде мелькнуло неодобрение. Впрочем, длилось это лишь мгновение. Потом аттила повернулся к Сигизмунду и сказал что-то длинное.
Вика, стоя у плиты, перевела:
— Во-первых, ублюдок, дед благодарит тебя за гостеприимство. В гробу я видела бы такое гостеприимство. Старик перепсиховал, чуть Богу душу не отдал… Во-вторых, он спрашивает, не встречал ли ты там, где побывал, человека по имени Сегерих… Что ж ты, сволочь, врал, будто Анахрон только в одну сторону работает?!
— Я такого не врал, — стараясь держаться с достоинством, ответил Сигизмунд.
— Я вообще не знаю, как он работает. Сто раз тебе говорил, дура.
В разговор бешено вклинилась Аська:
— Черствая ты, Виктория! Видела бы ты, каким мы Моржа нашли! Все, помирал! Отходил мужик! Уже судороги по всему телу шли, предсмертная зевота, и крышу напрочь сносит! Еще чуть-чуть — и…
— Йаа, йаа, — солидно подтверждал Вавила. — Ми говорит: ти, Сигизмундс, ест как тот уллюдок! Как… гепид! В натур! Йаа…
Валамир не обратил на эту тираду ни малейшего внимания. Опять заговорил с Сигизмундом, медленно и серьезно.
Вика сказала, дождавшись, пока старик отговорит:
— В общем, так, Морж. Давай-ка рассказывай, что там произошло. Этим мудозвонам Валамир не доверяет, хочет услышать всю байку из первых уст. И имей в виду: он пока что тебя, говнюка, вроде как уважает. Да, кстати. Мне это все на вандальский переводить, так что постарайся в изложении избегать выражений типа «коленвал» и «транзистор».
— Обижаешь, Виктория. Я и слов-то таких не знаю… Маслица мне на хлебушек намажь.
— Все, хватит придуриваться. Тебя попросили — рассказывай. — Вика говорила нежнейшим тоном и не переставая обворожительно улыбаться. — Учти, я тут лыблюсь исключительно ради того, чтобы деда не огорчать. А так — глаза бы тебя не видели.
— Змеюка ты подколодная, — подала голос Аська. — Морж, ты на нее внимания не обращай. Она у деда нынче в любимых внучках. С его голоса поет. Что старец ни сбрешет — все записывает. И артикуляции в блокноте рисует. Как он губы складывает, да как язык вытягивает. А правда, Морж, где тебя носило?
* * *
Несколько дней Сигизмунд ходил с отрешенно-скорбноватым взглядом вернувшегося с войны солдата. Эрих-Мария Ремарк и все такое прочее. Кто бы ни встречался с ним глазами, неизменно видел это выражение: пережили бы вы, ребята, то, что мне довелось!..
Но угнетало по-настоящему другое. Сигизмунд постоянно чувствовал отныне свое бессилие перед Анахроном. Теперешняя жизнь представлялась ему зыбкой. Не менее зыбкой, нежели краткое пребывание в 1984 году. Дошло до того, что Сигизмунд начал ощущать натяжение временных канатов Анахрона, удерживающих его здесь и сейчас. А может быть, не только его. Может быть, всех.
Эта шаткость бытия подчас казалась невыносимой. Она была сродни обостренному чувствованию смерти.
Такое направление мыслей Сигизмунда подогревало еще одно обстоятельство. На второй день после возвращения в разговоре с Викой Сигизмунд еще раз назвал дату: 14 ноября 1984 года. Вика вдруг спросила:
— Слушай, Морж, а ты не боялся встретить там самого себя?
— Я об этом как-то не думал, — признался Сигизмунд.
— Странно. Это ведь один из парадоксов путешествия во времени. Столько книг написано. Герой убивает собственного дедушку и так далее…
— Когда я был там, — медленно проговорил Сигизмунд, — я вдруг понял, что все это лажа.
— Что лажа?
— Все эти парадоксы. Лажа. Я не могу объяснить, почему. Просто я знал это. И знаю.
— Так все-таки что ты делал 14 ноября 1984 года? Я имею в виду — в ПЕРВЫЙ раз.
— Неужели ты думаешь, что я по датам помню… — начал было Сигизмунд и вдруг осекся. — Блин!
Конечно же он помнил эту дату. Поначалу даже думал отмечать ее как свой второй день рождения. И чтобы не забыть, на следующий день, 15 ноября 1984 года, записал ее на стене гаража. Красным карандашом. И конечно же забыл.
В тот день, 14 ноября 1984 года, на восемнадцатом километре Выборгского шоссе он едва ушел от лобового столкновения с «Колхидой». Сигизмунд так и не узнал, почему грузовик вылетел на встречную полосу. Уже темнело. Впереди Сигизмунд видел фары. Затем «Колхиду» неожиданно понесло ему навстречу. Он помнил нарастающий рев, надвигающуюся массу грузовика, свист ветра — и стихающий вдали рев дизеля.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48