А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ей не было конца, десятки тысяч людей пришли сюда.
Стена была видна издалека. За нею уперся в июльское небо черный конус
катера, на котором перевезли с крейсера тела погибших. Тех, кому повезло
погибнуть раньше, чем Пятнистый лишайник превратил остальных в плесневелые
холмики слизи.
Скорди осел метров на пять. Чуть развернулся. Коснувшись алого покрытия
площади, замер боком к Стене.
Солнце свирепо жгло, в его пламени синий лабрадор Стены казался черным.
Всеволод вышел из скорди и остановился, ожидая. Коль поднялся, они вместе
подошли к Стене и вместе вошли в ее тень. У Стены лежали три капсулы. На
каждой было имя.
Коль нашел ее капсулу.
Пластик был непрозрачным, синим, как вечернее небо, и Коль мог лишь
вспоминать.
Это была идея Магды, но с нею сразу согласились все. Похоронить на Земле -
вот все, что они могли сделать для тех, с кем случилось непоправимое. Долгие
годы казалось, что таких не окажется много. Были спортзалы на звездолете,
видеозал, библиотека, обсерватории, лаборатории и амбулатории - но не было
ни кладбища, ни морга. Ничего. Одну из секций холодильника, предназначенного
для хранения образцов инозвездной жизни, скрипя зубами от вынужденного
кощунства, отдали жизням земным, но ушедшим.
Лишь через две недели после катастрофы Коль решился зайти. Там саркофаги
были прозрачными, морозные узоры тонко иссекали стекло. Он только взглянул.
Не Лена. Бурая сожженная кожа, раздавленная грудь... Не Лена, нет. Он
отвернулся, и в эту минуту вошел Кучерников. Они поглядели друг на друга.
Они глядели, а ее больше не было - и все же они не стали равны, потому что
пока она была, она была с Кучерниковым, не с Кречмаром. Коль сказал: "Ты
этого хотел". Кучерников не слышал, он уже смотрел туда. Неужеди он видел
там ее? Неужели и теперь он оказался счастливее? Мягко, едва слышно чмокали
инжекторы в тишине, и тогда Коль закричал: "Ты специально послал ее в
Источник! Чтою она не вернулась! Ты боялся, она от тебя уйдет! Ты ведь знал,
знал, что там такое может!!." А Кучерников опустился на колени перед
саркофагом, обнял холодное сверкающее стекло и уткнулся лицом, будто они
были с Леной наедине.
Коль оглянулся. Он поймал себя на том, что чуть не встал на колени. Как
Кучерников? Кучерников, превратившийся в холмик слизи... Нет, нельзя, вокруг
столько глаз. Не годится так раскисать.
Всеволод поднял левую руку - жарко полыхнула звезда на плече.
- Именем одиннадцати планет! - сказал он чуть хрипло, и голос, окрашенный в
стальные тона, с механической мощностью завибрировал над площадью. - Именем
двадцати миллиардов человек, живущих на них - благодарю вас, земляне! - он
помолчал, потом повернулся к Колю, все так же упирая в пылающую голубизну
длинные сомкнутые пальцы. - Благодарю тебя.
Коль стиснул кулаки. Надо было что-то ответить... Он не успел ни вспомнить,
ни подумать, но как-то сама собой свалилась формула, объединившая то, что
хранила память и то, что он видел вокруг теперь.
- Служу человечеству! - выкрикнул он, дернув головой.
Всеволод снова обернулся к капсулам - руки по швам. Длительно и гулко,
словно в громадном пустом зале, ударил незримый гонг, и вдруг маршал,
скорбно склонив голову с чуть шевелящимися от ветра волосами, опустился на
колени. В ошеломлении Коль секунду смотрел на него, а потом бешено
крутнулся назад. На коленях стояли все, до горизонта.
У Коля задрожали губы. Он, летевший вместе, видевший смерти своими глазами,
постеснялся... а эти - чужие!.. Он - хотел, и не сделал, а эти, может, не
хотевшие даже, просто исполнившие установленный ритуал... а может, и
хотевшие - сделали!! И он уже не успел, гонг ударил еще раз, и капсулы
вспыхнули невыносимо ярким пурпурным огнем. Солнце померкло, как при
затмении, накатила ночь, звезды проступили, и к ним от капсул беззвучно
встали широкие столбы неподвижного света.
Они продержались недолго. Цвет их стал вишневым, багровым и смерк. Перед
Стеной было пусто.
Солнце вновь взорвалось огнем, ночь убрали, как крышку. И все поднялись.
Коль беспомощно обернулся.
- Как же... Это все?
- Нет, - ответил Всеволод и протянул ему небольшой цилиндр.
- Что это?
- Резец. Так принято, это должен ты. Напиши их имена.
- Имена?
Всеволод качнул головой в сторону Стены.
Только теперь Коль заметил, что часть ее покрыта написанными словно бы от
руки именами. Это походило на стены рейхстага после победы, он видел на фото
и в хронике - разные почерки, иные имена написаны чуть наискось, вырезаны
одно за другим, много... Под лабрадором блестело золото.
- Как? - зло спросил Коль. Он не мог простить им этой короткой вспышки, не
оставившей следов. И он не мог простить себе...
- Пиши... просто пиши... - лоб маршала был покрыт искрящимся на солнце
потом.
Коль взял резец, как карандаш, и размашисто написал в воздухе: "Первая
Звездная..."
И сейчас же правее уже написанных имен ударил огонь - и по Стене, в
увеличенном масштабе копируя руку Коля, полетел, шипя, сгусток пламени.
Вверх рвались облачка испаренного камня, просверкивало желтое.Коль
остановился. Слова сияли из лабрадоровой тьмы, будто с той стороны бил
прожектор.
И Кольнаписал всех, что стартовали с ним, и размахнулся было: "Коль
Кречмар, третий пилот" - но вовремя вспомнил, что жив. Тогда, не глядя, он
сунул резец Всеволоду и пошел прочь, рассекая толпу, и там, где он шел,
вытягивались по стойке "смирно" люди в новеньких мундирах.
* * *
Он стоял, бессмысленно глядя на Лену, и вспоминал, как выхаживал ее, когда
она повредила ногу - а кабарга разрешала, но едва подвижность вернулась,
ушла. Он вспоминал, как подкармливал ее в сорокоградусные морозы - все живое
пряталось, если имело силы, волчье голосило чуть ли не у стен скита, а она
снисходительно съедала, что он приносил, позволяла иногда - когда ей самой
это было нужно - отыскать себя в бело-зеленых дебрях, но - только. К скиту
не шла, не подходила к руке, насмешливо кося с пяти шагов большим, теплым и
вроде бы добрым глазом. Однажды он приболел, не выходил дня четыре. Раз под
вечер услыхал, вроде скребется кто за дверью. Набросил доху, вышел. Никого.
Пригляделся к синему снегу - следы, следы кабаржиные... Обмер. Затворил
дверь, приник к щелке, тая дыхание. И вот она. Неслышно подошла, вытянулась
вся - и боится, и ждет. Осторожно открыл дверь - шагнула чуть ближе. У него
ума хватило не шарахаться и не орать восторженно - просто отступил в
глубину, сказал спокойно: "Заходи, Ленок. Я, вишь, хвораю... не так, чтобы
слишком, но боюсь выходить - раскисну крепше, а их звать неохота, сама
понимаешь..." Сел на старенький свой диван, подобрал ноги, укрыл дохой.
"Заходи, - скаазл, - сквозит". Она переступила с ноги на ногу - он любовался
каждым движением, каждым переливом мускула. "Экая ты, девка, ладная..."
Вошла, процокала робко и настороженно, остановилась - впервые так близко,
лишь руку протяни. Не шевелился, смотрел. Чуть успокоилась. Спросил: "Чего
дрейфишь?" Дрогнула, опять вздернув уши, и вдруг подалась вперед. Он только
всхлипнул, обнимая ее за шею; она голову подняла, заглянула в глаза.
Он смотрел на истерзанный труп на алом снегу и понять не мог, за какие такие
его грехи всех, кто дорог ему, кромсает лютая смерть. Ничего не слышал,
ничего, все проворонил, друга последнего проворонил, ах ты, господи! Гады,
прохрипел он. Поднималась поземка. Хрен с ней, с поземкой... Гады!! Я вам
покажу биоценоз... вы у меня увидите биоценоз! Как клопов!
Темнело. В спину била, подгоняя, в одночасье вздыбившаяся пурга. Широкие
лыжи вязли в рыхлом снегу, тонули. Следы терялись, проглядывали где-нибудь в
лощинках и пропадали вновь. Он не отступал. Ненамного впереди - не ели,
зарезали только, я спугнул... Какое-то мрачное, кроваво отблескивающее
наслаждение доставляла ему мысль, что боится его серая нечисть. Он шел
ровно, как автомат, забыв, что он человек. Он больше не был человеком. Он
был слугою ножа. Карабин бы... Не было карабина, только очехленный штык
болтался на боку, мрачный и восхитительный тилисман детства, найденный в
обвалившейся, заросшей траншее под Ямполицей, побывавший на звездах...
Он настиг стаю через три часа. Их было пятеро - тощие, обессилевшие от
зимней бескормицы, тоже злые. Они решили принять бой. Грозное, непостижимое
существо, всегда запретное, сейчас казалось единственным доступным мясом на
десятки заснеженных, вымороженных миль.
С первым все вышло гладко. Волк прыгнул, но, налетев на штык, только
по-загубленному всхрапнул. Уже бессильным бурдюком рухнул Колю на грудь - в
лицо, перекрывая хлесткие потоки снега, плеснуло горячим. Коль замотал
головой, отворачиваясь, упал в снег под тяжестью волчьего тела. Сбросил,
вскочил. Остальные отбежали в пургу, но Коль знал, что они рядом.
- Ну, где вы там?! - заорал он, дико озираясь. Видимость - три шага Ему не
было страшно, лишь раздражада медлительность этих трусов, этих убийц.
Споткнулся обо что-то, глянул - то был его первый. Он лежал, скрючась, мелко
подрагивая лапой, оскалясь мертво и был совсем не отвратителен, не подл -
убит. Из горла толчками била черная кровь.
Угар прошел. Коль вдруг почувствовал, что ноги его не держат и осел рядом с
трупом.
- Лену ты мне не вернешь... Изуродовали вы ее, истерзали...
Снег рушился в лицо.
Он сказал: "Ну да, его каюта ведь ближе..." - а потом ее уже не было, были
морозные узоры на стекле и обугленные губы, которые наяву ему так и не
удалось поцеловать...
- Нет, - прохрипел он. - Не вернешь...
Из тьмы прилетали и улетали во тьму длинные дымные струи, гудели сосны.
* * *
Дембель-синдром - или, по-интеллигентному, синдром острой сексуальной
недостаточности - страшная, смешная и унизительная штука. Можно быть
классным пилотом, можно участвовать в интереснейших разговорах, все маршалы
мира могут твердить тебе, какой ты герой и как благодарно тебе
многомиллиардное человечество, можно вусмерть упиться на поминках погибшего
в метре от тебя друга - но и под газом, и с похмелья, и по трезвянке ты
косишь только на женщин, и все они кажутся тебе роскошными красавицами, и
всех позарез нужно употребить немедленно и по возможности без разговоров. И
она, собаки, это чувствуют, конечно - и не то. чтобы шарахаются, но
отстраняюще напрягаются, и даже лишнего взгляда кинуть не моги, видно же,
что это не просто взгляд, что от такого взгляда и забеременеть можно,
пожалуй.
А тут еще действительно все очень красивы - и свеженькие аспирантки да
практикантки, поналетевшие в Коорцентр для благоговейного участия в
ежедневных многочасовых обсуждениях результатов экспедиции, и роскошные, ну
явно же не чуждые женских радостей докторессы, сыплющие ученейшими
терминами, запросто спорящие с мышцастыми докторами и генералами.
Подчистили они себе гены за два века, ну, и жизнь другая - ни экологических
хвороб, ни очередей, ни прохиндейско-карьерной нервотрепки...
А тут еще климат жаркий, лето в разгаре, и моды будто для Лазурного берега -
то вызывающие шортики-футболочки. то радужно сверкающая хламидка, под
которой, голову на отсечение, ничего нет, кроме гладкой загорелой кожи, то
эдакий вольготный хитон до пят, при любом движении рисующий все линии
тела... да что при движении - от малейшего сквозняка!
А тут еще двадцать третий век на дворе, и совершенно загадочен
предварительный ритуал, темны словесные "па" брачного танца. Группа
адаптации, тридцать семь высокоученых лбов, медосмотры по полтора-два часа,
датчики-хренатчики... как в сортир ходить, объяснили в первое же утро, а как
женщин клеить - нет, сам догадывайся, звездный скиталец, герой с дырой.
Вернее, то-то и оно, что совершенно без дыры. Когда Ясутоки начинал
удовлетворенно рассказывать о быстрой нормализации каких-либо лейкоцитов,
или об успешно идущей лимфоидной конвергенции, или о близком прекращении
периодической сердечной аритмии, или об иммуногенезе, Колю иногда хотелось
засветить ему меж глаз чем попало, хоть стулом, хоть бутылкой, хоть японским
же компьютером. И японец, видимо, чувствовал что-то, сворачивал разговор, но
чуть заметно мрачнел, становился вежлив до приторности и уходил; а потом
оказывалось, уходил не просто так, а чтобы собрать очередной сбор треклятой
своей группы и обсуждать - черт его знает, что имено. но ясно, что Коля.
Несколько раз за эти дни, когда ситуация уж очень начинала
благоприятствовать легкой беседе, Коль пробовал. Он очень хорошо помнил,
как, например, во время послеаральского загула ему и остальным двум ребятам
его экипажа стоило буквально лишь пальчиками щелкнуть - и любой
приглянувшийся плод падал с ветки. Он помнил, как после умбриэльской
экспедиции американцы увеселяли советскую часть экипажа - это было
опять-таки по-человечески. Одна совершенно пантерная мулатка в Лас-Вегасе аж
выучила, бедняжка, по-русски целую фразу, и около трех ночи, поднося Колю
стопарь для восстановления сил, старательно ее произнесла: "Русский
астронаутский пайлот куалифисированный отшен". Прозвучало настолько приятно,
что он даже не обиделся на "русского". Правда, протрезвев наутро, со смехом
сообразил, что фразка двухсмысленная - квалификация в какой сфере,
собственно, имелась в виду? - но ночью, гордый добротно сделанным сложнейшим
полетом, он понял, разумеется, так, как следовало... Однако здесь подобные
фокусы не хляли. В разговор входилось легко, женщины были умны и отзывчивы,
и ощущалась в них некая выжидательность, но стоило Колю от естественных
первых, пусть и чуть натянутых, фраз начать куртуазно вешать лапшу на уши -
не разговаривать же с первой встречной всерьез, да и что тут скажешь? -
некая выжидательность замещалась некоей страдательностью, и наползала
непонятная, но непроницаемая стенка. Главный идиотизм был в том, что
собеседницы мужественно пытались поддержать беседу, взять Колев тон, но уже
сам Коль начинал ощущать, что делает что-то не то.
Всеволод заходил побеседовать, выкроил время главковерк всея космическая
мощь... И ведь, в общем-то, с первого дня Всеволод очень нравился Колю,
может, даже больше остальных, с кем свела его за эту неделю его новая
судьба. И говорили по делу - не о науке бесконечной, и не о здоровье, а о
звездолете, о том, что там хотят сделать музей, и нужны Колевы консультации.
Не согласился бы он слетать на "Восток звездный", или это ему будет
психологически тяжело? И еще вопрос серьезный - разделились мнения, где
музей делать. Одни считают, что надо корабль на мощных гравиторах опустить с
орбиты на Землю, скорее всего, на бывший Байконур, потому что первый
звездный крейсер был назван, по решению отправлявшей экспедицию ООН, в честь
первого корабля с человеком, и где-то правильно назван, ведь, как не
относись к Никите и его команде за то, что они человека, будто подопытную
крысу-рекордистку, шуганули на виток, для тех, кто "Восток" делал и на нем
летел, это действиетльно был подвиг; другие считают, что надо оставить
звездолет, как есть, на стационарной орбите, пусть это даже повредит
посещаемости; зато те, кто придет, полнее поймут чувство отъединенности и
пустоты вокруг, и превращать механизм, назначенный его создателями только
для космоса, в игрушку среди карагачей и олеандров, есть надругательство над
памятью давно умерших дерзких и талантливых людей. А мнение Коля? Но Колю
было не до того. Он отвечал невпопад, обещал, что еще подумает, аа сам
смотрел на сильное лицо, на плечищи маршала, на обтянувшую атлетическую
грудь полупрозрачную безрукавку, и сравнивал себя с ним, и вообще с
мужчинами этого мира, и думал: господи, да куда мне теперь с аритмией,
анемией, черт знает, чем еще... да даже и без них... Телки меня просто не
почувствуют, пыхти не пыхти. И почему-то от начала разговора в голову
навязчиво толкалось и ломилось воспоминание, мучительно стыдное уже и в
конце той жизни, и подавно в этой: как он, сам-то по деду чех, с именем
немецким в честь немецкого канцлера, при котором незадолго до рождения
будущего звездного пилота соединились наконец Германии, сидит в курсантской
казарме с пятью такими же двадцатилетними остолопами и снисходительно цедит,
якобы с изуществом держа дымливую "Флуерашину" у рта: "Русских просто уже
нет. Они сами истребили себя, а остаток генетически выродился в семидесятых.
Сейчас русские - это не нация, а сословие, каста. Кто за сохранение остатков
империи - тот и русский..." Хорошо, что Всеволод этого не знает, думал Коль.
О подобных эпизодах, как назло один за другим запузырившихся в памяти, он
даже под пыткой никогда не рассказал бы этому Добрыне, да и кому угодно,
хоть Ибису, хоть чибису... Не получилось разговора. Полвечера Всеволод
пытался вовлечь Коля в свои дела, потом ушел - время свободное вышло.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10