А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- В таком случае я вас не понимаю. - Нескуба попытался даже встать, но не хватило сил и он только повернул голову на подушке. - Поставили крест?
- Да что вы, капитан! Я и жену почти убедил. Чувствую: еще немножко, и она согласится. А как... Эола?
- С Эолой сложнее, - вздохнул Нескуба. - Вы ведь знаете: ждем продолжателя рода...
- Да... - Лойо Майо потупился, настроение у него сразу упало.
- Продолжатель рода! - повторил Нескуба. - Это, знаете ли, событие большого значения.
- Еще бы! - Лойо Майо взмахнул руками, как будто ему не хватало слов.
Нескуба, покосившись на него, спросил:
- Так что же получается, шансов, по-вашему, нет, а все-таки собираетесь. Непонятно.
- Почему же... Меня привлекает не столько цель полета, сколько сам полет, космическая трасса. Идеальные условия для наблюдений!
- Но ведь наблюдения можно вести и с орбиты, - возразил Нескуба. - "Викинг" - это ведь летающая космическая обсерватория, и мы не собираемся опускать его на Гантель.
- Да, конечно, можно и на орбите, - Лойо Майо пожал плечами, - но... это самый минимальный вариант. И, главное, здесь астроном перешел на шепот, - главное, я не хочу стать добычей гумуса...
- Вы говорите загадками, - Нескуба пристально посмотрел на Лойо Майо, - что значит -"добыча гумуса"?
Астроном как-то странно улыбнулся.
- Это, если угодно, моя философская система. Она, правда, еще не отработана во всех аспектах, но... Коротко говоря, процесс органической жизни сводится к гумусу. Это тонкий плодоносящий слой, покрывающий всю поверхность Земли, да и Гантели, обеспечивает рост всего живого - и флоры, и фауны. Гумус - щедрый кредитор - бери, используй нужные элементы и соединения, расти, набирайся силы, расцветай! Но затем... расплачивайся своей жизнью. Недаром сказано: мы вышли из земли, в землю и вернемся. - Лойо Майо вздохнул, потер смуглый лоб ладонью и продолжал: - Так вот. Мы считаем, что вся природа создана для наших нужд, а в действительности - это форма существования гумуса. Это он живет! И все холит, пестует, выращивает для себя. Людям кажется, что это он для них - и рожь, и пшеницу... А он все только для себя, для себя. Человек обречен repere per humum, как сказал когда-то Гораций - ползать по земле.
- Ну знаете... - поморщился Нескуба. - Это ваша схема... Остается только наделить гумус некоей формой сознания, и карикатура на природу будет завершена. Злая карикатура... Скажите, Лойо Майо, по-дружески, доверительно. Как у вас семейные отношения? Вы счастливы в личной жизни?
Астроном съежился:
- Я, простите, излагаю вам философскую концепцию, а вы... При чем тут личная жизнь? Не вижу связи.
- А я вижу, - вежливо, но вместе с тем покровительственно произнес Нескуба. - Ваша схема обмена живой материи слишком мрачна.
- Уверяю вас...
- Не надо, Лойо Майо. По тому, какой цвет доминирует в ваших представлениях, можно поставить безошибочный диагноз. Но я на это не имею права и делать этого не буду.
- А что вы можете сказать по существу моей гипотезы?
- Ну что ж... Эту схему, - Нескуба нарочито повторил уничижительное словцо, произнося его с заметным нажимом, - вы могли бы положить в основу фантастического романа, не будь она столь пессимистична. Вы ведь астроном, Лойо Майо, а не заметили, что Вселенная наполнена светом. Да, собственно, и сама органическая жизнь - это творение света, детище луча. Вспомните хотя бы процесс фотосинтеза, без которого не было бы и гумуса. Как чудесно устроен мир! И свести всю его сложность к какомуто одному элементу...
Дискуссия продолжалась довольно долго, Нескуба даже устал, но так они ни к чему и не пришли, каждый остался при своем мнении. Объединяла их только идея полета, мечта, которая не давала покоя капитану, неудержимо влекла и одновременно отпугивала своей фантастичностью. Нескуба слушал рассуждения Лойо Майо, а сам думал: согласится ли Эола? Как ее убедить? Как преодолеть ее непонятное женское упрямство? Она оттягивает решение до родов. Хитрит...
- Да, солнца, галактики, - продолжал между тем Лойо Майо, - это прекрасно, потому-то и тянет меня в космос... Но, во всяком случае, вы знаете теперь мои соображения. В конце концов, не для того я ушел от одного гумуса, чтобы попасть в лапы другого. Если мы не полетим, я конечно же буду работать на орбите, ну а если умру, буду просить рассеять мой пепел в космосе.
- Все равно выпадет на планету, - мрачно пошутил Нескуба.
- Так протрубит ли нам стартовая труба? - спросил Лойо Майо, не обращая внимания на неудачную шутку.
Нескуба - совсем еще недавно такой волевой, решительный и часто прямолинейный - сейчас колебался. Лицо его морщилось, словно он пытался что-то вспомнить, взглядом он прощупывал потолок, как будто надеялся найти там ответ.
- Я... не могу еще точно сказать... - произнес он наконец. - Понимаете, Эола...
- Понимаю. Но нет, не Эола, не ребенок, который скоро родится, держат вас здесь, капитан. Это гумус не желает расстаться со своей добычей, гумус Гантели.
- Да ну его, ваш гумус! - проворчал капитан. - Гумус да гумус...
Устало закрыл глаза, а когда открыл, Лойо Майо в палате уже не было. "Он действительно здесь, на этой планете, как рыба, выброшенная на песок, - сочувственно подумал он об астрономе. - Космос - его стихия. Вот и не может успокоиться его дух. А я? Разве моя душа спокойна?.."
Первый гантелянин!
Родился он ранним утром, когда теплые лучи Светила окрасили в красный цвет окрестные горы, похожие на огромные стога сена, неслышно опустились вниз и выхватили из черноты ночи пластиковые крыши поселения. И словно изучая эти новостройки. Светило ощупало стены, заглянуло в четырехугольные окна. Именно в это мгновение крохотный Нескуба громким криком оповестил о своем появлении на свет, о котором он еще сам ничегошеньки не знал. Светило мягким прикосновением огладило его тельце, с которым, немного нервничая, возилась молодая мать, и сразу же сделало его розовым.
- Ув-ва! Ув-ва!
- Ого, какой горластый! - воскликнула доктор Рената Павзевей, и в голосе ее звучала радость. - А ну давай, давай, кричи еще, зови своего папочку!
- А что, Гордей здесь? - подняла голову роженица. - Так впустите его! Рената, позови...
- Успокойся, Эола. Ты что, забыла, что он на "Викинге"? Ему еще не передали.
Эола обессиленно опустила голову на подушку.
- Скажи, чтобы немедленно передали. Это очень важно.
- Скажу, скажу, только не надо волноваться, вот сейчас мы немножко запеленаемся, чтобы не было нам холодно. Ты только подумай - первый на Гантели! Как вы его назовете?
- Посмотрим. Еще не думали.
- Ув-ва! Ув-ва!
Хотя роды прошли хорошо и Эола почти не чувствовала боли, все-таки потеря крови ослабила ее, и тяжесть в животе почему-то не проходила. Ей хотелось тишины, покоя, хотелось отдохнуть после циклона, который опустошил ее тело, и сейчас было совсем не до разговоров. А на Ренату, всегда такую сдержанную, словно что-то нашло, и она говорила, говорила не умолкая.
- А что, если Гордейчик?
- Может быть.
- Ув-ва!
- Ах ты, маленький!
- Нужно известить Гордея. Слышишь, Рената? Ой...
- Плохо тебе, Эолочка? Не беспокойся, миленькая, радиограмма долетит мигом. Вот мы уже и укутаны, уже не плачем, наш организмик достиг теплового равновесия. - Рената ловко уложила малыша в кроватку, пододвинутую к постели матери. Ну вот, вот так и лежи себе, Нескубеночек, набирайся сил.
- Рената... - простонала Эола. - Прошу тебя... Радиограмму...
- Бегу! Уже побежала!
Рената быстро вышла, закрыв за собой дверь. Эола повернула голову в сторону своего малыша, посмотрела в его личико и вспомнила о его отце - вчера, как только ее положили в родильное отделение, он поспешно вылетел вместе с Лойо Майо на "Викинг". На прощанье поцеловал ее в лоб, бросил какие-то успокоительные слова и был таков. Что-то беспокоило Эолу, появилось невыразимое, как густая мгла, тяжелое предчувствие, в котором тонула даже радость материнства, вместо нее были тревога и боль. Как было бы хорошо, если б Гордей сидел здесь, возле детской кроватки...
Она смотрела на свою крошку и вместо радости ощущала одно только удивление. Вот она и стала матерью. От нее отделилось маленькое существо... Какое таинство Природы! А в самом деле - как же мы его назовем? Долго что-то не возвращается Рената. А боль вроде бы усиливается... Красная дымка... На Земле бывают алые восходы и алые закаты, а здесь - целый день красная мгла застилает глаза. Неужели что-то случилось с Гордеем?
Резкая боль ножом полоснула низ живота. Эола вскрикнула, сбросила с себя одеяло, извиваясь, схватила подушку, скорчилась, прося облегчения, но боль беспощадно жалила, душила, в глазах стало темно.
- А-а-а...
Услышала приглушенные голоса, доносившиеся словно сквозь толщу воды.
- Приходит в себя...
- Как же вы могли оставить ее одну?
- Нужно было дать радиограмму...
- Тсс! Открывает глаза. Молчите, молчите! Эола, вижу, вам уже легче, становится легче. Глубокий шок позади. Дайте ей попить.
Через несколько минут Эола окончательно пришла в себя.
- Что это было? - спросила она, едва шевеля губами.
- Видите ли, никто не думал, что будут близнецы, - послышался густой баритон главного врача, - а анестезия...
- Что вы говорите? - встрепенулась Эола. - Какие близнецы?
- А вот какие! - Рената показала ей второго запеленутого ребенка. - Девочка! Теперь будет два Нескубеночка!
Сморщенное личико дочурки ничем не отличалось от личика мальчика, но Эола задержала на нем взгляд несколько дольше. Это существо появилось неожиданно, самовольно, причинив ей немыслимую боль. Краешком глаза видела Эола и Ренату, державшую ребенка. Лицо Ренаты было улыбающееся, а вот глаза какие-то невеселые.
Послышался чей-то разговор.
- Закон компенсации.
- Нет, просто начался демографический взрыв, и это хорошо. Нам нужна не компенсация, а прирост...
"О чем это они? - удивилась Эола. - Какая компенсация?.. И Рената почему-то отводит взгляд".
- Что там от Гордея? - сдавленным голосом спросила Эола. - Уже знает?
Рената, отвернувшись, укладывала в кроватку девочку, что-то там подправляла, подтягивала.
- А как же, Эолочка! Очень обрадовался, сказал: теперь я счастливый человек! Поздравляет, конечно, ну ты же знаешь, в такие минуты папаши обычно балдеют...
Но что-то в голосе Ренаты настораживало Эолу, какая-то едва заметная нарочитость, наигрыш в тоне.
- А тебе еще нужно полежать, Эолочка, набраться сил. Растить будешь двоих - это, знаешь ли, нагрузочка. Павзевей тоже мечтает...
- Ну вот что, Рената, не оставляйте больше роженицу, прошу вас. В случае чего вызовите меня. Впрочем, надеюсь, все будет хорошо. Держитесь, Эола!
Это голос главного врача. Хлопнула дверь, он вышел, все ушли, кроме Ренаты.
Эола подозвала ее к себе и, когда подруга села на стул у кровати, коснулась ее теплой руки:
- Слушай, Рената, что случилось?
Та изобразила на своем мальчишечьем лице искреннее удивление:
- Ничего абсолютно. Откуда ты взяла?
Пыталась говорить естественным тоном, но это ей не удавалось, и Эола улавливала неискренность. Что же случилось?
Светило поднялось выше, и в комнате стало немного светлее, краснота смягчилась. На мгновенье вспомнились Эоле белые, чистые, прозрачные дни на Земле. А здесь, может быть, и снег красный... Новорожденные уснули, но губки у них шевелятся. Нечаянно тронула рукой свои отяжелевшие груди, натягивавшие сорочку.
- Все хорошо, Эола, все идет своим чередом, - говорила тем временем Рената. - Главное для тебя сейчас - покой, тебе нужны силы для этих сосунков. Период особенно острый...
Вдруг Рената замахала руками в сторону двери, и она сразу же закрылась. Но Эола успела заметить большие черные глаза жены астронома; Глаза эти сверкнули, как звезды, и исчезли.
- Жена Лойо Майо? Почему ты ее не впустила?
- Я ведь сказала: тебе нужен покой, тишина. Как раз время кормить маленьких.
И снова почувствовала Эола какую-то неестественность, ощутила, что Рената чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает. Конечно, сейчас не до разговоров, но... Поскорее бы встать на ноги. Поговорить с Гордеем. Как только можно будет подняться, она сразу же пойдет в аппаратную, вызовет его, покажет ему младенцев.
Подумав об этом, Эола улыбнулась. И Рената тоже засияла.
- Ну и молодчина же ты, Эола! Сразу двоих - надо же!
На этот раз голос ее был правдивый, искренний, и Эола уже весело произнесла:
- Ты, может быть, тоже... Наверно, пойдут близнецы - по двое, а то и по трое...
- Почему ты так думаешь? - Рената приподняла ее и положила под плечи еще одну подушку. - Так будет удобнее.
- Просто я думаю, что природа неравнодушна к роду человеческому. Она обеспечит его продолжение. Нас-то ведь тут мало. - И, взяв из рук Ренаты мальчика, спросила: - А ты хотела бы таких? - и выразительно взглянула на ее округлый живот.
Рената широко улыбнулась:
- Да кто же откажется? Погоди, скоро вся Гантель зазвенит детскими голосами!
Рената повела речь о будущем - большие шумные города на этой планете, электропоезда, морские лайнеры. Но Эола слушала ее вполуха, все ее внимание сейчас поглощало маленькое теплое тельце на руках, она прислушивалась к тому, как ребенок сосал, и постепенно охватывало ее впервые изведанное и ни с чем не сравнимое блаженство. Как мечтала она стать матерью! В долгие годы космического полета, годы, которым, казалось, никогда не будет конца, нечего было и думать о материнстве, но трепетная эта мечта никогда не покидала ее.
Это был зов жизни, его ничем невозможно заглушить, жизни, которая жаждет своего продолжения, отклик того волшебного процесса, который, собственно говоря, и составляет суть и пространства, и времени. И вот она - мать... Неужели это не сон, а реальность?
Подушечками пальцев нежно, осторожно, робко едва коснулась головушки сына, редких волосиков, словно хотела убедиться, что он и на самом деле существует. А рядом и дочурка шевелит губенками. Погоди, погоди, сейчас и тебя накормлю...
Однако Гордей - заядлый космонавт. Неужели нельзя прервать программу исследований хоть на один день? Мог бы спуститься с орбиты...
- Наши дети о Земле узнают из кинофильмов, картин, фотографий. - Рената забрала у Эолы сына и подала ей дочь. - А увидеть уже не увидят...
Эола вздохнула:
- Будем надеяться, что Гантель для них станет такой же прекрасной, как для нас была Земля.
- Наверно, так и будет. Сравнивать им не с чем будет, так что ничего другого не останется, как полюбить свою планету.
- Ты права, - согласилась Эола. - А наши все мысли - о Земле... Как там наши родные? Не забыли ли друзья?
На лице Ренаты появилось странное выражение, и Эола не могла понять: то ли она хочет засмеяться, то ли заплакать.
- Не надо об этом. Хотя бы сейчас, - сказала Рената.
До аппаратной от больницы - рукой подать, но Эоле это расстояние казалось значительным. Вот она идет и никак не дойдет. Может быть, потому, что ослабли ноги, а возможно, потому, что так бьется сердце. "Послушай, - мысленно обращается она к себе, - ты ведь невропатолог, советуешь пациентам дисциплинировать свои нервы, а сама не можешь справится с волнением. Не волнение, а тревога? Ну и что? Тем более необходимо самообладание..."
Поселение (одни называли его Временным, другие - Пионерским) состояло всего из нескольких сооружений, довольно странных в архитектурном отношении. Расположилось оно у подножия невысоких гор, целиком заросших лесом. Если не считать антенны, установленной на горном плато, то всех строений четыре. Камень шел только на фундаменты, стены и потолки соорудили из дерева, а сверху надставили мощные пластиковые купола на алюминиевых каркасах. Главный корпус, состоящий из жилых комнат, похожих на каюты космического корабля, только немного просторнее, построили метрах в двухстах от подножия гор. К нему с одной стороны примыкало помещение для кухни и столовой, с другой - медицинский сектор. Для складов (продуктового и технического), а также для гаража Самсон и Далила пробили туннели в соседних горах. Аппаратную построили в ложбине под горой, на которой высилась антенна.
Выйдя из клиники, Эола словно попала в баню. Это ощущалось особенно резко, потому что в помещения воздух подавался сквозь фильтры, а снаружи было жарко и влажно. На лице Эолы сразу же появились мелкие капельки пота. Свернула за угол, и до слуха донесся шум невидимой, но где-то рядом текущей реки. Что же она скажет своему Нескубе? Нести близнецов ей не посоветовали, покажет их папочке потом. А сейчас... Хотелось и поругать, и приголубить Гордея... Аппаратная как будто отодвигается... А пульс учащается, кровь ударяет в виски. Ну, погоди, космический волк, я задам тебе, задам!
Светило поднималось к зениту, но вокруг доминировали все те же два основных цвета - красноватый и темный в тени. Картина, похожая на зимние сумерки, и Эола вздохнула, подумав об этом. Окна аппаратной - голубоватые с красноватыми отблесками, словно сполохи далекого пожара. Это почему-то еще больше встревожило Эолу. Подошла к аппаратной тяжело дыша, словно взобралась на высокую гору.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13