А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мы остановились и мнемся.
- Ну, айдате, - первым решился Степка. - Не век тут стоять.
Подошли ближе. Часовенка как часовенка, а жутко. День, солнце, а жутко. Опять заныло где-то возле пупка. Чего это такое? Как страшно, так возле пупка ноет.
- Где же молния стену прошла? - спросил Степка. - Следов нету.
- Правда-а, - лупнул глазами Федька, и они стали вылазить у него на лоб.
Над головой с писком прочертила косой след ласточка. Федька испуганно отшатнулся.
- Ты не пугайся, - подтолкнул его Степка. - И... нас не пугай.
Собрались с духом, открыли дверцу. Она таинственно заскрипела. Вошли в прохладную, с затхлым запахом воробьиных гнезд и плесени часовенку. Лицо щекотнула паутина.
Постояли на пороге, приглядываясь к полумраку. Федька чихнул, как из берданы выстрелил. И тут сверху что-то посыпалось, что-то просвистело мимо ушей - раз, другой, третий! Что-то маленькое, юркое и жуткое.
- Брысь! Нечистая сила! Чур-чуров! - завопил Федька и козлом сиганул к двери.
Мы шарахнулись за ним. В дверях застряли и суматошно толкались. Кучей вывалили из часовенки.
Опомнились за кладбищем.
- Чего орал? - спросил Степка, отпыхиваясь.
- Нн-ничего, а в-вы чего? - заикался Федька.
- Ты же первый.
- Нн-не-е, - заспорил Федька. - Это в-вы.
- Как - мы? - возмутился Степка. - Ты - первый. Чего орал?
- А чертики летели, крылатые.
- Какие чертики! - аж задохнулся от негодования Степка. - Разуй гляделки-то! Воробьи это!
Федька оторопел. Стоял и зевал открытым ртом, как чебак, выброшенный на берег. Потом заплевался и забуйствовал:
- Черти воробьи! Ух, аж сердце захолонуло!
Он прямо осатанел и требовал рогатку, чтобы извести всю воробьиную породу.
Наконец пришел в себя и стал сосредоточенно обминать шишку на лбу, которой разбогател, стукнувшись о косяк часовенковой двери. Шишка у него взыграла с гусиное яйцо. Отдышались, снова двинулись к часовенке.
Федька плелся сзади, прихрамывая и жалуясь на порезанную еще весной ногу. "Мухлюет, - догадался я. - Нога у него давно зажила".
Осмотрели часовенку и ничего подозрительного не обнаружили. Мусор, пыль, труха воробьиных гнезд. Начихались досыта.
Нашли пуговицу. Перламутровую. Круглую, как горошина.
- Ну, я пошел, - разочарованно протянул Федька. - Нюрка болеет, водиться с ней надо. Леденцов бы купить, - вздохнул он и ушел.
Я и Степка подались на райкомовскую конюшню, к моему деду. Дед мой конюх в райкоме. И мы частенько помогаем ему: гоняем лошадей на водопои, купаем, чистим их, сбрасываем с сеновала корм или водим к коновалу подковывать.
В конюшне сухая душистая прохлада. По стенам висят пучки засохших трав, и пахнет здесь степной полынью, конским потом и ременной сбруей.
У деда заготовлены травы против всяких лошадиных недугов. Чистотел против чесотки и вздутия живота, чемерица - от власоеда и червивых ран, березовая кора, из которой дед выгоняет березовый деготь, - от загнивания ран, ивовая кора, идущая в отвар, - для промывания ран и остановки крови... И еще какие-то пучочки сохнут под потолком, заготовленные ранней весной, когда дед выходит на сбор трав.
Дед чинит сыромятным ремешком уздечку и слушает деда Черемуху мозглявенького старикашку с большой черной, будто приклеенной бородой. Черемухой старика прозвали за то, что у него была любимая поговорка: "Мать-черемуха". Дед Черемуха всему завидует и всегда всем недоволен.
- Как в начальники выбьется кто, - говорит он, - так, глядишь, и размордел, гладкий стал. Ране так было, и теперь то же. Зачем вот райкому две пары лошадей? Не всяк кулак столь лошадей держит, а тут, гля-ко, четыре! Секлетарю на кониках красоваться? Может, тебе и обидно, Петрович, о сыне такое слышать, но я правду-матку в глаза режу. Ить, погляди, Петрович, - мать-черемуха! - как власть, так пешком не ходит. Из края вон секлетарь Эйхев на машине-легковушке подкатывает, и энту машину-легковушку в речке купают, как ране губернаторскую кобылу, чтоб, значить, сияла. Ай неправду говорю?
Дед мой чинит уздечку и усмехается в сивый ус:
- Что ж, пешком по краю должен Эйхе ходить? Да и Пантелей мой тоже по району ноги пообобьет пешком-то.
- Пешком не пешком, а куды столь лошадей?
- Не один же он в райкоме, все ездят. Помотайся-ка по району, да еще в такое время. Воронок вон опять объявился.
- Да-а, - переключается дед Черемуха на другое. - Воронок не птица, а летает - и ГПУ не словит.
- Словят, - уверенно говорит мой дед. - Домой навернется, не может того быть. Словят.
- Кабы знать, когда навернется, а то ить как ветер в поле, скручивает дед Черемуха козью ножку. - Олютел человек, подобие потерял. Судью убить - это же надо, мать-черемуха! Прискакал, сказывают, в Катунское прямо середь бела дня. Взошел в кабинет, стрелил из левольверта - и в окно. На конь - и след простыл! Жеребец у него чистых кровей. Падет на его, крикнет: "Грабют!" - и был таков. Куды это милиция смотрит? Сничтожить такого вызверка надо, ить он сколь крови пустил! И все партейных бьет, которые при должностях.
Мы слушаем затаив дыхание, догадываясь, что речь идет о Воронке, племяннике Сусековых, главаре банды, что скрывается где-то в окрестностях нашего села.
- Сводите-ка, помощнички, лошадей на водопой, - говорит нам дед и тут же строго предупреждает: - По улицам не гнать! Гнедко вон что-то засекаться стал.
Мы вывели лошадей из конюшни, с телеги попрыгали им на спины и, конечно, бешеным галопом проскакали по улицам, сопровождаемые захлебывающимся лаем поздно спохватившихся собак.
- Ар-р-я-а-а! Ар-р-я-а-а! - гикаем мы и представляем, что несемся в атаку.
Рубахи наши пузырями надулись на спине.
К великому удивлению, на Ключарке мы встретили Федьку. Он стоял, разинув рот и прикрыв рукой глаза. А Пронька Сусеков и Васька Лопух упражнялись в меткости, кидая Федьке в рот пятак. На лице Федьки темнели синяки. Видать, сильно бросали Пронька и Лопух. Бросали и хохотали.
Мы остолбенели. Что это?
Федька увидел нас и сказал:
- Не игров.
И стал обмывать побитое лицо.
- Проиграл, проиграл! - торжествующе заорал Пронька. - Уговор дороже денег. Ешь землю, проиграл!
Недолго думая мы со Степкой направили лошадей на Проньку и Лопуха.
- Но-но! - закричал Пронька, опасливо поглядывая на морды лошадей. Не очень! Коммуненки!
Они отбежали на порядочное расстояние и, не тая горклой злобы, заорали:
- Поквитаемся еще!
- Ладно, квит-наквит сделаем! - пообещали и мы.
- Ты чего с ними якшаешься? - наступал я на Федьку.
- Пятак обещали, если ротом поймаю.
Вытащил из кармана галстук и стал надевать.
- Ты же пионер! - орал я. - А с кулацкими сынками играешь!
- Я же снял галстук, - оправдывался Федька. - Я же распионерился на это время.
От негодования я прямо задохнулся. Вот балда! Думает, если снял галстук, то он и не пионер.
- Ты что, белены объелся? А на ночь ты тоже распионериваешься?
- На ночь не считова. А Пронька пятак обещал, если ротом поймаю. Я же не за так играл. - В голосе Федьки просеклись слезы. - Нюрке леденцов думал купить. Хворает здорово. И муки два пуда мы должны, а Пронька грозил, что за мукой придет, если играть не буду.
Федька швыркал носом, горестно вздыхал:
- Мамка говорит: "Ты им поддавайся, ублажай, а то муку потребуют". Вот я и поддаюсь.
Нам стало жалко Федьку, и мы начали гадать, где раздобыть пятак на леденцы его младшей сестренке. Напоив лошадей, со свистом, вскачь, домчались до конюшни, и я у деда выклянчил пятак.
Глава пятая
Среди ночи кто-то нещадно заколотил по раме:
- Берестовы! Берестовы!
Стекла жалобно звякали, готовые вот-вот рассыпаться.
Первое, что я увидел спросонья, - это пляшущие по стенам комнаты кровавые блики. В окне полыхало багровое пламя. Было светло как днем.
Мне почему-то послышалось, что с улицы кричат: "Война!"
"Наконец-то!" - в радостном испуге стукнуло сердце, и я полез было за отцовской саблей. Но в следующее мгновение наступило горькое разочарование - был пожар.
Я выскочил за ворота и тут только понял, что горит райком. Он был напротив, через проулок.
Я застыл на месте. Из окон отцовского кабинета валили дым и пламя. Около райкома растерянно бегал сторож и кричал:
- Господи, горит! Господи, горит!
Площадь перед райкомом была пуста: сторож да я.
Выскочил дед, крикнул мне:
- За домом гляди! - и побежал куда-то быстро, как молодой.
Вскоре приехали пожарные. В бочках не оказалось воды. Поскакали на Ключарку.
Потом качали помпы и жидко брызгали из брандспойтов. Распоряжался всем начмил, толстый, красный, с орденом в пунцовой розетке на гимнастерке. Его зычный голос повелительно господствовал над нестройным гулом толпы.
Из пламени время от времени с треском вырывались искры и осыпали всех. Одна искра, как жучок-светлячок, попала мне на руку, и я долго плясал, как от укуса пчелы.
Люди с баграми и ведрами суетились, толкались, кричали и мешали друг другу.
На Васю Проскурина накинули мокрую попону, и он бросился в огонь. Я замер. Вслед Васе направили струю из брандспойта. Вася влез в окно отцовского кабинета, и пламя поглотило его. Через некоторое время из окна полетели папки с бумагами. Потом высунулся Вася и крикнул:
- Давай еще кто на подмогу! Одному не поднять!
На помощь ему полез, тоже завернутый в облитую попону, молодой милиционер Мамочка. Его так звали все, потому что фамилия его была Мамочкин. И его поглотил огонь. А если не вылезут? Нескончаемо долго потянулись минуты.
Но вот среди пламени что-то зачернело в окне, и через подоконник перевалился окованный железом купеческий сундук. Это отцовский сейф. В нем важные документы.
Едва смельчаки успели выскочить, как рухнул потолок. Огненные брызги тугой струей ударили вверх и в стороны. Стало еще ярче и жутче.
Васю Проскурина и Мамочку тут же, на площади, перевязывал доктор. Они дымились, как загнанные лошади, и болезненно морщились.
У Васи совсем не было бровей и ресниц, и он как-то беспомощно и удивленно хлопал голыми веками. У Мамочки от великолепного чуба остался жалкий порыжевший клок, висевший сосулькой. Мамочка время от времени хватался за него, и в глазах его было неподдельное горе. Чуб его был самым красивым на селе. Когда Мамочка шел по улице, он всегда победоносно встряхивал им. Я тоже мечтал завести себе такой чуб.
- Берестовы, Берестовы горят! - раздался крик.
Я страшно удивился, глянул на свой дом и ахнул. Наша крыша дымилась, как курится прорубь в сильные морозы. Кое-где поплясывали злые верткие огоньки, и, будто из решета, сыпались на крышу жучки-светлячки из огненных смерчей, что рождались в пламени райкома.
Стали тушить нашу крышу. Огоньки быстро попрятались, и крыша мокро почернела.
Райком сгорел.
Под утро прискакал отец. В эту ночь он был в Бийске.
- Документы как? - спросил он, не слезая с коня.
Гнедко загнанно ходил под ним взмыленными боками.
- Спасли, Пантелей Данилыч. Что смогли, спасли, - ответил дядя Митя второй секретарь райкома. Теперь он был в штанах.
На пожар дядя Митя прибежал в одних подштанниках и выделялся как белая ворона среди черных.
- Вот только опись имущества раскулаченных погорела, - понизив голос, добавил дядя Митя.
- Та-ак, - протянул отец и тяжело перенес через седло ногу. Грузно спрыгнул с пошатнувшегося коня.
Постоял у пожарища, пнул смрадно дымящуюся головешку.
- Спаялись, гады, как ужи по осени. Ну нет, наша перетянет! - с силой хлестнул плеткой по голенищу и пошагал в ГПУ.
Глава шестая
Настал июнь, занятия в школе кончились, мы перешли в пятый класс.
Делать нам теперь нечего, и мы каждый день пропадаем в степи: то играть туда уйдем, то гнезда зорить, то сусликов ловить, а то и просто походить, поглазеть.
Собираемся обычно у Федькиной избы на краю села.
Но однажды Федька исчез. Как сквозь землю провалился. Три дня мы его не видели. Приходили к нему, мать говорила:
- Удирает куда-то, варнак, на целый день! Сама не доищусь.
Куда он удирает? И почему без нас? Это становилось загадкой.
На четвертый день мы были свидетелями того, как Федька слезал с вышки бани. Он был чумазый, будто ночевал в трубе, и какой-то очумелый, вроде белены объелся.
- "Таинственный остров" читал. Ух!..
Пустыми глазами посмотрел на нас. Он был где-то там, в непонятном для нас мире.
- Ух!.. - ошалело потряс он вечно не чесанной головой. - Ух!.. - в третий раз ухнул он.
- Чего ты разухался, как филин? - возмутился Степка. - Ты почему один читал? Друг называется.
- Шибко завлекательно. Силов не было до вас добежать.
- Ладно, мы тебе припомним, - пообещал я.
- Ух и люблю книжки читать, - сказал Федька, нисколько не обращая внимания на наше возмущение. - Заливисто читаю.
И посыпались из него слова, как грибы из лукошка: "Дункан", "пираты", "воздушный шар"...
- Эх, сесть бы на воздушный шар и полететь бы! - мечтательно закатил глаза Федька. - Лететь, лететь бы - и на остров прилететь! Там бы жили себе и пиратов бы ждали. Я бы главный был, этим... как его? Смитом. А ты бы, Ленька, - негром, а Степка бы - каторжником Айртоном.
- Чего это ты меня - каторжником! - рассердился Степка. - И почему это ты главный, а не я?
- Потому, что я книжку читал, - резонно ответил Федька, - а не ты. И не знаешь, что делать надо по книге.
- Все равно не хочу быть каторжником, - сказал Степка, - я Чапаевым хочу быть.
Мне тоже совсем не хотелось быть каким-то негром. Я тоже хотел быть Чапаевым или, на худой конец, Петькой-ординарцем. Так мы в тот раз и не договорились, кто кем будет, но мысль куда-нибудь полететь крепко засела в нас. Полететь не полететь, а вот пойти до гор, что синели на горизонте, стало просто невтерпеж. И однажды встали мы спозаранку, захватили по горбушке хлеба, нащипали луку на грядке, сольцы завернули в тряпочку и айда! - пошагали.
Что там за синими горами, за широкими долами? Неведомые страны с индейцами, что носят орлиные перья в волосах? Океан-море? Острова с пальмами и обезьянами? Мир велик и удивителен! И все хочется видеть.
Мы уже порядком устали, съели на ходу и горбушки хлеба, и лук, а горы не придвинулись ни на капельку.
- Мерещатся они, - угрюмо говорит Федька. - До бесконца-краю идти надо.
- Настоящие они, только идти больно долго, - отвечает Степка.
- Отдохнем тогда, - предлагает Федька и первым заваливается в траву на опушке березовой рощицы.
Лежим задрав ноги. Степка поглядывает на Федьку, и на губах его притаилась плутоватая улыбка. А Федька мечтательно уставился на небо и грызет длинную травяную былку.
- Федьк, а Федьк, - держит Степка в руках одуванчик, - закрой глаза, а рот открой - фокус-мокус покажу.
Федька подозрительно косит глазом, перестает грызть былку. Федька страсть как любит фокусы, но Степке он не доверяет. Однако желание узнать фокус настолько велико, что он забывает о предосторожности и до ушей растворяет рот, на совесть зажмурив глаза. Степка быстро сует в рот одуванчик. Федька плотно прихлопывает губы, а Степка медленно вытягивает уже оголенный стебелек. Федька ошалело хлопает глазами и начинает ругаться; изо рта летят мокрые парашютики от одуванчика.
- Я бы его целым вытащил, - говорит Степка. - А ты дверки-то захлопнул. Испортил фокус.
Федька лезет на Степку с кулаками, тот увертывается. Потом они сопят, стараясь свалить друг дружку, но никто не пересиливает.
- Погоди, еще закукарекаешь у меня, - обещает Федька, отдуваясь.
Мы знаем, чем он грозит. Гипнозом. Федька хочет стать гипнотизером. Для этого, утверждает он, надо не мигая просмотреть час в одну точку. Глаза от этого станут пронзительные, и все подчиняться будут. Придешь, к примеру, в сельпо, глянешь на продавца и про себя скажешь: "Дай килограмм конфет". Он тебе и отвалит, в бумажках или леденцов в жестяных баночках. И не за деньги, а так просто, за здорово живешь. Он даже помнить не будет. Затмение найдет.
Мы все усердно упражняемся в гипнозе. Но через две-три минуты глаза начинают слезиться - и сморгнешь. А сморгнул - всё. Начинай сначала. Час не моргать надо.
Федька говорит: "Упертый я человек, сделаюсь гипнозом". Мне и Степке он говорит, что все равно ничего у нас не выйдет. Для гипноза надо иметь черные глаза. А у Степки глаза голубые, у меня - серые, и только у Федьки - черные. И вообще Федька черный, как грач, а Степка - белобрысый, а я - какой-то средний, ни черный, ни белый.
- Заставлю без штанов в крапиве сидеть! - грозит Федька.
Но Степка уже занят другим. Он ободрал с прутика кору и воткнул его в муравьиную кучу. Прутик враз покрылся муравьями. Степка стряхнул их и с наслаждением стал слизывать с прутика капельки муравьиного сока. Мы тоже следуем его примеру и лакомимся кисленьким соком.
- А ударила бы сейчас золотая молния, - говорит Федька, - и мы бы нашли ее. Вот было бы здорово!
Да, хорошо бы такую молнию найти. Мы бы сразу мастерами на все руки стали, аэроплан бы сделали и летали бы на нем, а зареченские лопнули бы от зависти.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11