А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Исабель вдруг
испугалась своего вопроса, страх был глухой и бессмысленный, а
может, она испугалась не потому, что задала вопрос, а потому,
что увидела, как уходит Рема, словно спасается бегством, и
стекло снова стало прозрачным, а муравьиные коридорчики
извивались, были похожи на скрючившиеся в земле пальцы.
Однажды после обеда была сиеста, потом арбуз, потом игра в
пелоту, мяч посылали в стену, увитую глициниями и выходившую на
ручей, Нино бьы на высоте, брал мячи, казавшиеся безнадежными,
взбирался на крышу, карабкаясь по веткам глициний, и вытаскивал
мяч, застрявший между черепицами. Из ивняка пришел
мальчишка-пеон, его приняли в игру, но он был неуклюж и все
время мазал. Исабель нюхала листья терпентинового дерева, и в
тот миг, когда отбила коварный мяч, который Нино послал свечой,
низко-низко, она всем нутром ощутила радость лета. В первый раз
все обрело смысл: ее приезд в Лос-Орнерос, каникулы, Нино. Она
вспомнила про формикарий там, наверху, и это было что-то
мертвое и осклизлое, жуть мельтешащих в поисках выхода лапок,
спертый, нездоровый воздух. Она ударила по мячу в остервенении,
в восторге, куснула черенок листа и сплюнула с отвращением,
наконец-то ощутив, что по-настоящему счастлива под солнцем,
какого в городе не бывает.
Осколки стекла посыпались градом. Мяч угодил в окно
кабинета Малыша. Малыш высунулся в проем, он был в легкой
рубашке, в больших черных очках.
- Сопляки вонючие!
Мальчишка-пеон удрал. Нино придвинулся поближе к Исабели,
она чувствовала, что он дрожит той же дрожью, что листья ив над
ручьем.
- Мы нечаянно, дядя.
- Правда, Малыш, получилось нечаянно.
Но его уже не было.
Исабель попросила Рему унести формикарий, и Рема
обещалась. Но пока она помогала Исабели развесить одежду и
надеть пижаму, обе про это забыли. Исабель ощутила присутствие
муравьев, только когда Рема погасила у нее свет и ушла по
коридору пожелать спокойной ночи Нино, все еще заплаканному и
удрученному, и у Исабели не хватило духу позвать Рему снова,
еще подумает, что она соплячка. Исабель решила поскорей уснуть,
а сон все не шел и не шел - как никогда. Вот наступило то
время, когда в темноте появляются чьи-то лица. Исабель увидела
Инес и маму, они переглядывались заговорщически, улыбаясь друг
другу и натягивая фосфоресцирующие желтые перчатки. Увидела
плачущего Нино, снова Инес и маму, теперь перчатки превратились
в фиолетовые колпачки, колпачки вертелись у них на макушках, у
Нино глаза были огромные и пустые - может, потому, что он
столько плакал, - и она предвкушала, что вот-вот увидит Рему и
Луиса, ей хотелось увидеть их, а не Малыша, но увидела она
Малыша, он был без очков, лицо перекошено, как тогда, когда он
стал бить Нино, и Нино пятился и пятился, пока не прижался к
стене, он глядел на Малыша, словно надеясь, что все это наконец
кончится, но Малыш снова хлестнул его по лицу, наотмашь и
несильно, звук такой, словно рука у Малыша была мокрая, но тут
Рема заслонила Нино собою. Малыш засмеялся, придвинув лицо
близко-близко к лицу Ремы, и в этот миг они услышали, что вошел
Луис, и Луис сказал от двери, что уже можно идти во внутреннюю
столовую. Все произошло так быстро, все произошло лишь потому,
что Исабель и Нино были в гостиной, и Рема пришла сказать,
чтобы они не выходили оттуда, пока Луис не выяснит, в какой
комнате тигр; и осталась поглядеть, как они играют в шашки.
Нино выигрывал, и Рема похвалила его, тут Нино так обрадовался,
что обнял ее за талию и попытался поцеловать. Рема смеялась,
наклонилась к нему, и Нино целовал ее в глаза и в нос, и оба
смеялись, Исабель тоже смеялась, все они так радовались этой
игре. Они и не заметили, как подошел Малыш, Малыш рывком
оттащил Нино, сказал что-то про стекло, которое тот разбил у
него в комнате, и стал хлестать его по щекам, хлестал и смотрел
на Рему, казалось, он больше всего разозлился на Рему, она же
какое-то мгновение смотрела на него с вызовом, и тут Исабель в
испуге увидела, что она заслонила собою Нино и смотрит прямо в
глаза Малышу. Вся эта сцена была какая-то невсамделишная,
сплошная ложь, Луис думал, Нино плачет из-за пощечин, Малыш
глядел на Рему так, словно приказывал ей молчать, сейчас
Исабель видела, какой у него злой и красивый рот, губы
красные-красные; сейчас, в темноте, губы казались еще алей,
чуть приоткрылись так, что поблескивали зубы. Сквозь оскал
прорвался клубок тумана, зеленый треугольник, Исабель моргала,
прогоняя видения, и снова появились Инес с мамой, обе в желтых
перчатках; Исабель поглядела на обеих и вспомнила про
формикарий: он тут, а его не видно; желтых перчаток тут нет, а
зато она видит их ясно, как при свете дня. Ей показалось, это
даже занятно, формикария никак не разглядеть, но он здесь, и
это ощущаешь, словно тяжесть, как будто бы кусок пространства
уплотнился и ожил. Ощущение было такое назойливое, что Исабель
пошарила по ночному столику в поисках спичек и свечи.
Формикарий возник из небытия в оболочке из колеблющейся
полумглы. Исабель подходила к нему со свечой в руке. Бедные
мурашки, подумают, солнце восходит. Когда она смогла разглядеть
формикарий с одного боку, ей стало страшно: муравьи,
оказывается, не прерывали работы и в полной темноте. Она
смотрела, как они снуют туда-сюда в тишине, которую можно было
видеть, трогать. Муравьи работали внутри, словно еще не
утратили надежды выбраться на свободу.
Чаще всего о том, где сейчас тигр, сообщал надсмотрщик;
Луис доверял ему целиком и полностью, и так как почти весь день
проводил за работой у себя в кабинете, то и сам никогда не
выходил, и обитателей верхнего этажа никуда не пускал, покуда
дон Роберто не явится с докладом. Но они тоже должны были
оповещать друг друга. Рема, занятая по дому, хорошо знала, что
делается и наверху, и внизу Иногда Малыша либо Луиса оповещал
кто-нибудь из детей. Не потому, что сами видели; но когда дон
Роберто встречал их вне дома, он сообщал, где сейчас тигр, и
они передавали взрослым. Нино доверяли целиком и полностью,
Исабели не так, потому что она появилась здесь недавно и могла
напутать. Но позже, поскольку Нино вечно ходил за нею как
пришитый, ей в конце концов стали доверять так же, как ему. Это
все с утра и до сумерек; а вечером Малыш выходил проверять, на
привязи ли собаки и не осталось ли где возле дома раскаленных
углей. Исабель заметила, что он всегда брал с собой револьвер,
а иногда еще трость с серебряным набалдашником.
Рему она расспрашивать не хотела, потому что Реме все это
явно казалось чем-то самоочевидным и неизбежным; спросить ее
означало бы расписаться в собственной глупости, а Исабель
старалась не поступиться гордостью перед другой женщиной. С
Нино все было просто, он объяснял и рассказывал. В его
изложении все казалось ясно и понятно. Но вот ночью, пытаясь
воссоздать эту понятность и эту ясность Исабель сознавала, что
самое главное и важное по-прежнему от нее ускользает. Она
быстро усвоила правило номер один: предварительно выяснить,
можно ли выйти из дому либо спуститься в столовую на веранду, в
кабинет Луиса, в библиотеку. "Следует верить словам дона
Роберто", - сказала в самом начале Рема. И словам самой Ремы,
и словам Нино; Луиса Исабель не спрашивала, он редко когда
знал. Малыш всегда знал, но его Исабель не спросила ни разу. И
таким образом, все было просто, жизнь Исабели упорядочилась, по
сравнению с городской стало больше ограничений по части свободы
передвижения и меньше - по части одежды, еды, времени сна.
Настоящее летнее житье, весь год бы так.
...скоро тебя увидеть. У них все хорошо. Мы с Нино
завели формикарий и играем, и собираем большой гербарии. Рема
тебя целует, у нее все хорошо. По-моему, она грустная, и Луис
тоже, но он очень хороший. Я думаю, он нездоров, оттого что
слишком много занимается науками. Рема подарила мне платочки,
разноцветные, чудесных цветов, Инес понравится. Мама, здесь
красиво, и мне весело с Нино, а дон Роберто, он надсмотрщик, он
говорит нам, когда можно идти и куда, а раз после обеда чуть не
ошибся, говорит, идите на берег ручья, тут пришел один пеон и
говорит, нельзя, видела бы ты, как расстроился дон Роберто, и
Рема тоже, она взяла Нино на руки и все целовала, целовала, а
меня крепко обняла. Тут Луис говорит, дом не для детей, а Нино
его спрашивает, кто тут дети, и все засмеялись, даже Малыш и
тот смеялся. Дон Роберто, он надсмотрщик.
Если бы ты приехала за мной, могла бы остаться на
несколько дней, могла бы побыть с Ремой и развеселить ее.
По-моему, Рема...
Но как написать маме, что Рема плакала ночью, Исабель сама
слышала, как она плакала, когда, спотыкаясь, брела по коридору,
постояла у двери Нино, потом пошла дальше, стала спускаться по
лестнице (наверное, утирала слезы), и тут издали голос Луиса:
"Что с тобой, Рема? Тебе нездоровится?", молчание, весь дом -
точно огромное ухо, потом бормотание и снова голос Луиса:
"Мерзавец, какой мерзавец...", голос словно подтверждал
хладнокровно какой-то факт, связь между какими-то событиями,
чью-то судьбу, может быть.
...немного нездорова, хорошо бы ты приехала и побыла с
нею. Я покажу тебе гербарий и камушки из ручья, мне принесли
пеоны. Скажи Инес...
Вечер был такой, какие она любила: москиты, сырость,
подогретые гренки, флан из манной крупы с изюмом. На берегу
ручья беспрерывно лаяли псы, огромный пророк [5] спланировал на
скатерть, и Нино побежал за лупой, пророка прикрыли стаканом и
стали дразнить, чтобы разозлился и показал, какого цвета у него
крьыья.
- Выпусти эту тварь, - попросила Рема. - Терпеть их не
могу.
- Великолепный экземпляр, - снизошел Луис. - Глядите,
как водит глазами вслед за моей рукой. Единственное насекомое,
которое может поворачивать голову.
- Не вечер, а проклятье, - сказал Малыш из-за газеты.
Исабели охота было отхватить пророку голову, щелкнуть
ножницами и посмотреть, что будет.
- Не поднимай стакан, - попросила она Нино, - завтра
можно будет посадить его в формикарий и изучить.
Становилось все жарче, в половине одиннадцатого нечем было
дышать. Дети остались с Ремой во внутренней столовой, мужчины
сидели в кабинетах. Нино первый сказал, что ему хочется спать.
- Поднимись один, потом я к тебе приду. Наверху все в
порядке, - и Рема обнимала его за талию, как он любил.
- Расскажешь сказку, тетя Рема?
- В другой раз.
Исабель и Рема остались вдвоем, пророк глядел на них
сквозь стекло. Пришел Луис пожелать им спокойной ночи,
пробормотал что-то насчет времени, когда детям положено спать,
Рема, улыбнувшись, поцеловала его.
- Медведь-ворчун, - сказала она, и Исабель, склонившаяся
над стаканом, под которым был пророк, подумала, что ни разу в
жизни не видела, чтобы Рема целовала Малыша и чтобы пророк был
такой зеленый-презеленый, как этот. Она легонько двигала
стакан, и пророк злился, Рема подошла к ней, сказала, что пора
спать.
- Выпусти эту тварь, такое страшилище.
- Завтра, Рема.
И попросила, чтобы Рема зашла к ней пожелать спокойной
ночи. Малыш оставил дверь своего кабинета открытой, ходил
взад-вперед; он был в легкой рубашке с расстегнутым воротом.
Когда Исабель проходила мимо, позвал ее свистом.
- Я спать пошла, Малыш.
- Послушай, скажи Реме, пусть сделает мне лимонаду
похолоднее и принесет сюда. А сама живо поднимайся к себе.
Конечно, к себе, куда же еще; непонятно, с какой стати
Малыш командует. Исабель вернулась в столовую, передала
поручение Реме; Рема явно колебалась.
- Не ходи к себе, погоди. Я приготовлю лимонад, ты сама
отнесешь.
- Он же сказал, чтобы...
- Прошу тебя.
Исабель подсела к столу. Прошу тебя. Под карбидной лампой
роились москиты, Исабель могла бы сидеть так часами, глядя в
пустоту и повторяя: прошу тебя, прошу тебя. Рема, Рема... Лицо
у нее горело, ей хотелось броситься к ногам Ремы, хотелось,
чтобы Рема взяла ее на руки, какое наслаждение умереть, глядя
на Рему, чтобы жалела, чтобы водила тонкими прохладными
пальцами по волосам ее, по векам...
Рема протягивала ей зеленый кувшин с кружочками лимона и
кубиками льда.
- Отнеси ему.
- Рема...
Исабели показалось, что Рема дрожит, что она стала спиною
к столу нарочно, чтобы Исабель не видела ее глаз.
- Я уже выпустила пророка, Рема.
Плохо спится, когда такая липкая жара и так гудят москиты.
Два раза Исабель чуть не встала, ей хотелось пойти в коридор, в
ванную - смочить лицо и запястья. Но ей слышно было, внизу
кто-то ходит, шагает взад-вперед по столовой, подходит к
лестнице, возвращается... То были не шаги Луиса, глухие,
неспешные, и не поступь Ремы. Как жарко было нынче вечером
Малышу, какими большими глотками он, наверное, пил лимонад.
Исабель представляла себе, как он пьет прямо из горлышка, держа
обеими руками зеленый стеклянный кувшин, и желтые кружочки
колышатся в воде под лампой; но в то же время она знала, что
Малыш не стал пить лимонад, что он все еще глядит на кувшин,
который Исабель поставила ему на стол, смотрит, словно
вглядываясь во что-то беспредельно порочное. Ей не хотелось
вспоминать, как улыбался Малыш, как подошел к двери, словно
хотел выглянуть в коридор, как медленно возвращался к столу.
- Она сама должна была принести. Сказано тебе было:
поднимайся к себе.
А ей ничего в голову не пришло, кроме дурацкого ответа:
- Он холодный-прехолодный, Малыш.
Кувшин был зеленый, как пророк.
Нино встал первый, предложил пойти к ручью за ракушками.
Исабель почти не спала, вспоминала приемные с цветами, горшки
павилики, больничные коридоры, сестер милосердия, термометры в
стаканах с хлоркой, все, что было во время первого причастия,
Инес, сломанный велосипед, привокзальное кафе, маскарадный
костюм цыганки, подаренный ей на день рождения, когда ей
исполнилось восемь. А сама она среди всего этого была словно
папиросная бумага между листами альбома, сама она знала, что не
спит, и думала о разных других вещах, не о цветах, не о
павилике, не о больничных коридорах. Она неохотно поднялась,
умылась, крепко растерев уши. Нино сказал, что уже десять и
тигр в гостиной, где пианино, так что можно сразу идти к ручью.
Они спустились вместе, поздоровались на ходу с Луисом и
Малышом, те читали в кабинетах с открытыми дверями. Улитки
водились на том берегу, за которым начинались пшеничные поля.
Нино все жаловался на рассеянность. Исабели сказал, что она
дружить не умеет и коллекционер из нее никудышный. Нино
показался ей вдруг таким малолеткой, таким ребеночком со своими
ракушками и листочками.
Когда над домом подняли флаг, приглашающий к завтраку,
Исабель вернулась первой. Дон Роберто только что закончил
обход, и она задала ему всегдашний вопрос. Подошел Нино, он
брел медленно, тащил коробку, где были сачки и ракушки, Исабель
помогла ему сложить сачки на крыльце, и они вошли вместе. Рема
ждала их, белая и безмолвная. Нино положил ей на ладонь голубую
ракушку.
- Самую красивую - тебе.
Малыш уже завтракал, положив рядом газету, Исабели
осталось ровно столько места, чтобы удалось втиснуть локоть.
Луис пришел из своего кабинета последним, вид у него был
довольный, как всегда в полуденную пору. Принялись за еду. Нино
говорил о ракушках, о том, что нашел в камышах улиточью икру, о
том, как лучше сортировать ракушки для коллекции - по величине
или по цвету. Улиток он сам прикончит, потому что Исабель их
жалеет, а раковины они разложат сушиться на листе цинка. Затем
пили кофе, Луис, как всегда, поглядел вопросительно на детей, и
тут Исабель вскочила первая, побежала искать дона Роберто, хотя
дон Роберто еще раньше ей сказал. Она обежала вокруг крыльца,
и, когда вернулась, Рема и Нино вместе склонились над
ракушками, они словно позировали для семейной фотографии, на
Исабель взглянул только Луис, и она сказала: "Он в кабинете у
Малыша". Малыш раздосадованно повел плечами, а Рема в это время
касалась улитки кончиком пальца так осторожно, что казалось,
палец такой же мягкий, как улитка. Потом Рема встала, пошла за
сахаром, Исабель пошла с нею, они болтали на ходу и вернулись,
смеясь шуткам, которыми обменялись в буфетной. Поскольку у
Луиса кончилось курево и он велел Нино сбегать за ним в
кабинет, Исабель поспорила с Нино, кто первый найдет сигареты,
и они выбежали вдвоем.
1 2 3