А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Маркус — совершенно обычный парень. Впервые я увидела его на районном соревновании, когда мы учились в седьмом классе. Он метал дротики и был красив, как бог, мускулы на животе ну прямо как кубики. Одна из девчонок, тусовавшихся возле спортивной арены, взяла его футболку и, зажмурившись, зарылась в нее лицом. На этих соревнованиях я должна была прыгать в длину, потому что все обычно думают, будто люди высокого роста хорошо прыгают в длину. Ага, так и есть. Я прыгаю и в длину, и в высоту, только не могу делать это по отдельности. Я одновременно рвусь в высоту и в длину, из меня вышла бы замечательная кенгуру.
В тот день наша школа лидировала, и я превзошла себя, завоевав второе место. В финале я должна была соревноваться с девчонкой из другой школы. Надо было сделать лишь одну удачную попытку, такую же, как до этого, чтобы выиграть. Весь наш класс прилип к ограждениям и скандировал: «Лин-не-я! Лин-не-я! ЛИН-НЕ-Я!»
Ринувшись вперед, я сделала три неудачные попытки, три неудачных прыжка подряд, и уселась, глядя на свои кроссовки, под веселые крики парней из класса: «Линнея, попрыгунья ты наша!»
— Вы только посмотрите на эту попрыгунью стрекозу! — голосил маленький косоглазый придурок по имени Тобба, который едва доставал мне до пупка. Впрочем, такого роста была половина парней из нашего класса, когда мы учились в седьмом. Кажется, им это действовало на нервы. Девчонки лишь тихо хихикали.
Я так и сидела, ковыряя дырку на футболке и утешая себя фантазиями о собственных похоронах, где я выступала в роли прекрасной покойницы, а весь класс захлебывался от плача, так что слезы текли ручьем. Сами знаете, ведь все когда-то такое себе представляли.
Кто-то похлопал меня по спине. Это был Маркус. Он протянул мне мою олимпийку, брошенную кем-то в лужу. Маркус выжал ее.
— Когда я первый раз метал дротик, то попал в нашего классного руководителя, — сказал он без всякой преамбулы. — Прямо в ногу. Они прозвали меня Кротом, потому что я был толстым, маленьким да еще и почти слепым.
— Ты же не виноват, что твой классный оказался в тот момент там, куда ты метал дротик, — пробормотала я.
— Да, но он стоял у меня за спиной… Держи, повесь олимпийку на забор, и она высохнет, прежде чем ты поедешь домой, — сказал Маркус, глядя на меня. И улыбнулся.
У меня было такое чувство, будто он направил мне прямо в лицо лампу в тысячу ватт и внезапно включил ее. Я совершенно ослепла, как и всякий раз, когда он включает эту лампу. Словно бы жду, что это не ошибка, а чудо.
Он ведь мог бы ко мне и не подходить. Я и сейчас не такая уж красотка, а в тринадцать у меня был период, когда я выглядела просто ужасно: кожа жирная, вся в угрях, неправильно осветленные волосы и груди настолько маленькие, что мне казалось, будто они растут внутрь. Маркус был очень милым. Даже не знаю, понимал ли он, как помог мне своими словами. Все тут же заткнулись.
Разумеется, я до сих пор в него влюблена. Иногда он здоровается со мной и кидает пару слов, зажигая ту лампочку, но, понятное дело, питает ко мне не более теплые чувства, чем, скажем, к велосипедным стоянкам. То есть он как бы ничего не имеет против того, что они существуют, от них много пользы, но одну от другой отличить невозможно…
Моя «влюбленность» давала себе волю в фантазиях. Так бывает у всех. В моей голове все сценарии были четко рассортированы, и я в любой момент могла взять с полочки нужный.
Например, такой. Я лежу, умирая от внутренних травм (никаких внешних увечий!), потому что бросилась под автомобиль, который собирался его задавить… Он держит меня за руку и говорит хриплым голосом: «Я ни о чем не догадывался, если б я только знал…»
Или такой. Спустя десять лет мы сталкиваемся на улице в Стокгольме. Я работаю фотомоделью, живу в небольшой уютной мансарде, а он оборванец и безработный.
А вот еще один. Благодаря обстоятельствам (какое-нибудь ужасное происшествие) нам приходится все время быть вместе, работать и жить в пещере. Вдруг он понимает, какая я храбрая и умная.
Время от времени я сочиняю новую историю или освежаю декорации какой-нибудь старой. Сама знаю, что это полный бред, но все-таки это вполне безобидное хобби по сравнению с курением травки или чем-то вроде того!
К тому же это удерживает меня от глупостей в духе Бетте.
Странно, но мне было гораздо сложнее, пока Маркус был не с Сарой. Ведь тогда всякий раз, как мы сталкивались, меня с головой накрывала какая-то идиотская надежда — ощущение такое, будто вот-вот разболится живот.
Теперь мне приятно и немного грустно смотреть на них. Я прямо-таки слышу звуки скрипки на заднем плане. Черт возьми, да я просто готова броситься под машину, которая должна переехать Сару, да-да, его Сару. Это нисколько не мешает тому, что в фантазиях номер три, четыре и пять она постепенно чахнет и умирает и/или покидает Маркуса. И кто, угадайте, является, чтобы утешить его?
Он выжал мою олимпийку — понимаете, что это значит?

НОЯБРЬ
Вляпалась, влипла, влюби-и-и-илась!

Конечно, мы с Пией обсуждали, что значит влюбиться. Это она начала придумывать и вспоминать всякие смешные слова, похожие на это, и всю физру мы распевали такие вот песенки:

Я влипла, я влюбилась, влимонилась, влепилась,
А ты в меня не втрескался, не втюрился, не врезался.

Наверно, это было осенью, в ноябре. Мы тогда только что поняли, как хорошо нам вместе. Казалось, мы обе ужасно рады, что нас теперь двое. Уверена, Пия чувствовала то же самое. Она всегда была одиноким волком, но не по своей воле. Она ни разу мне об этом не говорила. Однажды она назвала меня уродом. Я с удивлением вытаращилась на нее, и тогда она добродушно добавила: «В мире, где полно придурков, приятные люди воспринимаются как уроды — чисто статистически». С тех пор, желая сделать друг другу приятное, мы дразнились: «Уродка! Мутантка! Идиотка! Статистическая ошибка!» Думаю, если сегодня кто-то обзовет меня уродом, мне даже будет приятно.
Нечто неуловимое, то, что я до сих пор не могу перебороть или облечь в слова, так и ушло вместе с ней. Пия по-прежнему остается для меня живой и веселой, такой же опасной для всех парней в школе. Что касается последних, здесь она была совершенно всеядна.
Я просто-таки вижу, как она наповал сражает взрослого самца одним только взглядом, одним легким пинком, а потом, пожевав и выплюнув косточки, оставляет его в весьма потрепанном состоянии с испорченным аттестатом, потерявшим счет времени, и легкой походочкой отправляется навстречу новым приключениям, никогда не оглядываясь. Несмотря на это, все бойфренды Пии надеялись, что в один прекрасный день она к ним вернется, и случалось, рассеянно потрепав кого-то из них по подбородку, она дарила счастливцу многозначительный взгляд, которым он жил в течение многих недель.
Иногда она выбирала кого-то из выпускников.
— Я ищу образ отца! — говорила она.
Иногда могла всю ночь напролет играть в ролевые игры с шайкой четырнадцатилетних мальчишек, которые еще до рассвета успевали влюбиться в нее до безумия.
Мне даже кажется, это из-за Пии целая параллель парней стала вкачивать в себя стероиды, чтобы нарастить мускулы, которыми потом можно будет поигрывать, когда она пройдет мимо.
Другая разновидность помешательства представляла собой массовые походы парней в кино — только потому, что Пия сказала кому-то, будто питает слабость к креативным, интеллектуальным мальчикам.
Они смотрели черно-белое кино по-немецки и без субтитров, а потом, когда хотели обсудить с ней увиденное и продемонстрировать свой интеллект, Пия лишь глупо хлопала ресницами, говоря, что ничего, кроме диснеевских мультиков, отродясь не смотрела.
«Как тебе это удается?» — завистливо спросила я, когда мы узнали друг друга поближе. Пия никогда не была красоткой, правда, она и не пыталась внушить обратное ни себе, ни другим. Она была высокой, плоскогрудой, широкоплечей, тощей, а во рту у нее, казалось, красовались чуть ли не сорок восемь зубов. Одежда у нее была такая, словно она принимала в ней ванну, а потом спала. Волосы, похоже, кто-то подровнял садовым секатором. Не думаю, что Пия сулила парням сексуальные оргии, дабы привлечь их внимание. Нет, для этого были другие девчонки, которые не многого добивались своей доступностью. Так как же ей это удавалось?
«Я просто беру их под уздцы, и все!» — ответила она, наметив очередную мишень. В среднем для этого ей требовалось двенадцать минут, однажды мы засекали. Через двенадцать минут они уже бубнили что-то о свидании или барахтались на крючке, не в силах отвести от нее глаза.
Как-то раз мы пробрались на крышу корпуса, где проводились уроки химии, и лежа подсматривали через окно сверху за девчонками из выпускного класса. Вся компания была занята наведением марафета. Корча рожи, они подводили губы, поправляли прически и делали друг другу начес, поливали себя лаком для волос, мазались гелем, приводили в порядок одежду, грызли или подпиливали ногти или на худой конец подсчитывали съеденные калории. Со стороны девчонки напоминали куриный выводок, чистивший перышки. Но они отнюдь не были курицами, со многими из них мы были знакомы и знали их как совершенно нормальных и полноценных человеческих особей..
— Вот дурочки, а? — задумчиво сказала Пия, словно говорила сама с собой. — Дело не в том, как на тебя смотрят другие, а в том, куда смотришь ты сам!
— Ну же, давай, научи меня! — страстно застонала я.
— Нужно бросать взгляды, словно наживку, а потом остается только подсечь добычу. Иногда это немного напоминает японское единоборство, ну, то самое, ты знаешь, там еще борцы одеты в старые простыни. Если парни идут в атаку, ты следуешь за ними в том же направлении и используешь их собственные ресурсы, тогда рано или поздно они сами споткнутся.
— И будут лежать на полу до тех пор, пока ты не отрежешь им головы и не развесишь у себя на стене, — продолжила я. — Ты из тех женщин, которые могут заставить парней пить шампанское из твоих туфелек, хотя по тебе так сразу и не скажешь. А что за единоборство? Расскажи хотя бы, как сделать так, чтоб они пошли в атаку? Наверно, мне придется для начала разгромить их в пух и прах, прежде чем они вообще обратят на меня внимание. И что значит бросать взгляды, как наживку? Если они не смотрят на меня в ответ, то как я буду вытягивать добычу? Мне что, покрепче хватать их за причинное место и тащить в какой-нибудь укромный уголок? Не сомневаюсь, Бетте именно так и поступает! Да я не могу даже говорить с ними, не заикаясь, не знаю, что делать с руками и ногами. Скажи, как быть тем, у кого руки трясутся и потеют, а кожа идет красными пятнами.
— Я работаю над тем, чтобы они пили шампанское из моих кроссовок, — сказала Пия, улыбнувшись своей огуречной улыбочкой. (Звучит смешно, но эта улыбка и вправду была красивой и даже немного загадочной.)
— А моя мама могла бы заставить их пить шампанское из своих резиновых сапог. При этом она пускает в ход крайне скромный арсенал, здесь я перед ней преклоняюсь! Томно взмахнет ресницами, слегка вздохнет — и дело в шляпе. Все мужики валяются кверху лапками. Особенно папа, хотя уж он-то мог бы привыкнуть. Вьется вокруг нее, словно измученный мартовский кот, напрочь потерявший рассудок.
Внезапно Пия погрустнела. Ее родители развелись совсем недавно.
В ее голосе звучали нотки раздражения и злобы, когда она говорила о «мужиках» — да-да, о них, родимых, так сказать, о мужчинах. Обычно так говорят про мусор: он есть, без него никуда, но радости в этом мало.
Я хотела немного приободрить ее.
— В одном английском журнале я читала, что губы должны быть влажными, а ноздри — нежно трепетать, а еще надо все время смотреть на нижнюю губу мужчины, полуприкрыв глаза, — сказала я. — Я уже пробовала на прошлой школьной дискотеке. Но парни меня за версту обходили. Как думаешь, почему?
— Наверняка ты все перепутала. Ноздри были влажными, а губы, наоборот, трепетали, — сказала Пия. — А может быть, они видели только девчонку, которая пускала слюни и, пыхтя, косила глазами. Скажи спасибо, что они не вызвали психиатрическую «неотложку» и не отправили тебя в желтый дом!
Солнце вышло из-за туч, Пия снова была в приподнятом настроении.
— Будешь у меня в подмастерьях! Вляпалась, вонзилась, втрескалась, влюбилась!


ОСЕНЬ

Осень выдалась необыкновенно холодная. Уже в ноябре с неба повалил густой мокрый снег. Он лежал на проводах, поэтому у нас часто случались перебои с электричеством, радио с электронными часами то и дело отключались и все опаздывали в школу и на работу.
Мой младший братец Фунтик выклянчил себе кролика, и в квартире воцарился странный запах. Я попыталась выпросить немного новых шмоток, но у мамы случился приступ экономии, она хотела отложить из зарплаты деньги на экзамены по вождению. Поэтому она предприняла попытку — первую и последнюю — сшить мне платье. Но случайно скроила два переда. Деньги кончились, мне хватало только на зимнюю куртку в дешевом магазинчике индийской одежды. Пришлось довольствоваться секонд-хендом.
Я пошла на второй курс гимназии. В моем классе было двадцать семь человек, одна из них — ученица по обмену из Колумбии. Мы были к ней очень добры, гораздо добрее, чем обычно бываем друг к другу, — надо ведь показать, что мы не расисты. Учеба шла своим чередом, без особых происшествий. Обычно я на такие вещи внимания не обращаю, но тут я подумала: «Надо же, сижу я здесь и учусь тому-сему понемножку, а рядом сидят они и учатся тому же самому, и как же странно, что мы так мало с ними пересекаемся…»
Я подрабатывала на главной ярмарке, упаковывая товары в конце недели. Иногда убиралась в гостинице. Таким образом я заработала денег на косметику, соленую соломку, рождественские подарки и походы в кино. И еще на синие сапоги на высоком каблуке, которые мне были малы на размер, я их так ни разу и не надела.
Бабушке исполнилось шестьдесят пять, и она устроила потрясающую вечеринку. По всему дому были развешаны мигающие дискотечные лампочки, в саду жарился шашлык и стоял целый ящик розового русского шампанского, о происхождении которого бабушка говорить отказалась.
Мама много работала, но однажды вечером, получив свою первую зарплату, я пригласила ее в кино на слезливый фильмец. Когда зажегся свет, мы обе сидели с опухшими глазами, полными слез, держась за руки, и потом она угостила меня чикен-бургерами.
Я читала по очереди «Пеппи Длинныйчулок», Маргарет Этвуд, еженедельники, Карин Бойе и разучивала аккорды на гитаре.

ДЕКАБРЬ
«Просто супер»

В школе у нас принято доводить стокгольмцев. Нам кажется, это приятный и полезный вид спорта, который поддерживает баланс в нашей стране. К нам сюда приезжает куча стокгольмцев со своими родителями, которые таскаются по всей стране ради карьеры — военные, учителя и всякие такие.
Стокгольмцев можно отличить по тому, что когда они говорят «город», то имеют в виду Стокгольм.
Они сочувственно посмеиваются и закатывают глаза, когда видят что-то провинциальное, а провинциальное им видится всюду.
Иногда они, наоборот, бывают преувеличенно милыми, вскрикивают от удивления, глядя на самые обычные вещи, такие, как пять пар финских санок, стоящих возле входа в супермаркет «Консум». (Даже не знаю, что меня больше бесит.)
Стокгольмцы, переехавшие к нам недавно, держатся вместе и пытаются не обращать внимания на местных. Я умиляюсь до слез, когда они треплются друг с другом, делая вид, что остальных семисот учеников просто не существует.
Иногда они все-таки позволяют себе милостиво снизойти до нашего уровня и рассказать, как выглядит мир в окрестностях столичного Нюбруплан. Им, как и нам, прекрасно известно, что спутниковое телевидение и канал МТУ вещают на всю страну, но все же им кажется, будто столица — это волшебное и особенное место и те, кто его видел и в нем жил, — совершенно другие люди.
Пия считает, что Швеция страдает водянкой головного мозга. Стокгольм — это раздувшаяся голова, непропорционально большая по сравнению с телом, и гордиться здесь нечем, такие вещи надо лечить. Это относится и к ней самой, потому что когда-то Пия переехала сюда из Стокгольма.
Как-то раз, в начале декабря, какой-то несчастный стокгольмец имел неосторожность проходить мимо нас с Пией на перемене. Помню, я видела, как этот парень ухмылялся, глядя на рождественские гирлянды на улице Эспланаден, — он явно ожидал большего.
Есть такие люди, которые идут, неподвижно глядя вперед, словно пожиная урожай взглядов, которыми их одаривают со всех сторон, и прекрасно знают, что все на них смотрят. Парень был как раз из таких. Это был стильный чувак, так считал не только он, но и мы.
Пия тут же подставила ему ножку.
Он еле удержался на ногах и уже готов был вмазать ей по полной программе, когда она на него посмотрела. Затем просто кивнула на свободный стул, и он сел, не сводя с нее глаз.
Пия улыбнулась.
Он был похож на корабль, пробитый насквозь торпедой.
Наконец он вздрогнул и посмотрел на наши баночки с кока-колой и крошки от марципанов. На лбу у него была написана реплика в духе: «Bartender, another one for the ladies», Официант, а ну-ка еще по одной для юных леди (англ.).

но с марципанами это не годилось.
— Бросай кости, — нежно сказала ему Пия, изображая норландский диалект, каким она себе его представляла.
— Чего? — с глупым видом переспросил красавчик стокгольмец.
Улыбнувшись, Пия ответила, снова коверкая слова на манер диалекта.
— Ну вы девчонки, даете, просто нереал! — засмеялся он, выговаривая слова на стокгольмский лад. — Фиг вас поймешь!
Пия спросила, как мне этот тип.
Я ответила на местном сленге, что парень — супер. И мы обе вопросительно на него посмотрели. (Если вы родом не с севера, то даже не пытайтесь понять нашу речь, все равно ничего не получится.)
Он покраснел и заерзал на стуле.
— Вы тут все такие спокойные, — пробормотал он.
Приехали. Вы часто слышите это слово применительно к норландцам? Доколе несчастных норландцев, самых нервных людей во всей Швеции, будут считать «спокойными»?
Мы вытянулись в струнку на своих стульях и стали немного раскачиваться. Пия тихонько запела, не раскрывая рта.
Красавчик с ужасом посмотрел на нее. Пия пела все громче и громче. Народ за соседними столиками стал оборачиваться. А она продолжала раскачиваться, постепенно пение перешло в вой с непонятными словами.
Стокгольмец в страхе замахал руками. Пия закрыла глаза и запела еще громче. Он встал и заковылял прочь. Похоже на этот раз он понял, что мы далеко не такие спокойные, как кажется на первый взгляд.
— Лох стокгольмский, шуток не понимает, что тут поделаешь! — крикнула Пия ему вслед, подражая норландцам. Кругом заржали, а красавчик скрылся в дверях, стараясь держать осанку.
— Он ведь ничего плохого не сделал! — сказала я.
— Это его не оправдывает, — ответила Пия.

ДЕКАБРЬ
Я хочу населить всю тундру!

— Любовь, любовь! — сказала Пия. — Все зависит от климата.
Осеннее полугодие подходило к концу, мы сидели в заднем ряду актового зала и играли в крестики-нолики. Со сцены вещали что-то о специализации в старшей школе, и большинство учеников перерисовывали на бумажки дурацкие столбики, изображенные на большом экране над головой лектора по профориентации. Возле столбиков были нарисованы стрелки вверх, вниз и в стороны, а текст в самих столбиках, как всегда, прочесть было невозможно.
(По-моему, эти самые столбики со стрелками всегда показывают на проекторах. Иногда они изображают комитеты риксдага, иногда химические элементы в углеродном цикле.)
Лектор все объяснял и показывал, народ записывал, а наискосок передо мной сидел Маркус. Пия выиграла в крестики-нолики три партии подряд, потому что я все время исподтишка смотрела на темноволосый затылок Маркуса, вздыхала и не могла сосредоточиться. Пия недовольно зафыркала.
— Любо-о-овь! Все дело в климате!
— В каком еще климате? — прошипела я, в очередной раз покосившись на Маркусов затылок.
— На полюсах Земли холодно, а на экваторе жарко, верно? — спросила она, жирно перечеркивая свои крестики. — Понимаешь, бестолковая ты голова?
— Ну и?..
— Люди живут на всем земном шаре, правильно? Чернокожие греются под солнцем на экваторе, а стойкие эскимосы мерзнут на полюсах. Климат там совершенно разный. Ты не задумывалась о том, что и люди там разные?
— Не понимаю, к чему ты клонишь? По-моему, Маркус уснул. Прошло полчаса, а он даже не пошевелился!
— Замолчи и послушай, что говорят умные люди, я ведь тебе помочь хочу! Люди разные, есть женщины, а есть мужчины, и природа всякий раз смешивает их гены, поэтому и люди каждый раз получаются разные. Если б мы размножались почкованием, то дети всегда бы в точности воспроизводили своих родителей. Тогда бы никаких эскимосов и в помине не было! А тебе бы не пришлось таращиться на Маркусов затылок, думая о том, что смысл жизни в любви!
— Ты что, думаешь, тот хвост из парней, который вечно за тобой таскается, просто-напросто хочет населять разные климатические зоны Земли?
— В каком-то смысле да. Однако здесь требуется комплексный подход. На самом деле необходимы только женские особи, которые могут вынашивать ребенка. Но поскольку природе нужны дети разных фасонов, она создала биологический вид, позволяющий внести в мир некоторое разнообразие. Вот нам и свалились на голову эти самцы со своими вечными гормонами, из-за которых все живое кругом хочет спариваться. Таково их главное предназначение. Но я еще не готова способствовать увеличению населения тундры, поэтому стараюсь сначала немного присмотреться. Чего и тебе желаю! Хорош глазеть, на тебя без слез не глянешь!
— А я б с удовольствием населила всю тундру, если бы Маркус не отказался! — ответила я, с тоской отводя взгляд. — Давай-ка сыграем еще одну партию.
Но мы даже начать не успели. Лектор оттарабанил последние фразы, и все стали складывать свои дурацкие записи. Точнее говоря, все, кроме нас, — ведь мы знали, что все эти столбики нам раздадут на ксероксах. Какой-то долговязый кекс из другого класса закрутился возле Пии, как влюбленная цапля, пытаясь заговорить с ней.
— Давай отсюда, в мире уже достаточно эскимосов, — сказала она, и, выходя из зала, мы уже ржали, не в силах сдержаться. (О, Маркус, нам надо позаботиться о населении тундры!)
Я споткнулась, схватившись за Пию.
— Какую специализацию собираешься выбрать? — спросила я, чтобы сменить тему — Ну, то есть ты кем хочешь стать?
Пия задумалась, положив руку на лоб.
— Слесарем со знанием греческого и латыни! — наконец выпалила она. — Ты что, не слышала, как лектор сказал, что надо найти свою нишу? Надо научиться делать то, чего больше никто не делает, и стать в этой области лучшим. Тогда у тебя непременно будет работа. Если я его правильно поняла, то такие придурки, как мы, со своим обыкновенным образованием, ее никогда не получат. А смысл жизни в том, чтобы найти работу! Ты что, не слушала?
— Да мне хотя бы гимназию закончить, оставшись в здравом уме, — ответила я. — Я уже решила, что стану летчиком-каскадером, если выберусь живой из этих стен.
— Слышала, сегодня нелегко получить диплом летчика, придется тебе расплачиваться за него собственным телом! — строго сказала Пия. — Но если ты прекратишь болтать глупости, я возьму тебя с собой, будем вместе работать слесарями. У меня есть бизнес-идея. Небольшая эксклюзивная слесарная мастерская только для избранных, с безумно высокими ценами! У нас будут униформы от лучших модельеров страны. Ты будешь держать поднос с инструментами, как медсестра в операционной, а я буду лежа чинить всякие трубы, выставив задницу напоказ. Потом мы будем озабоченно переговариваться на латыни о том, что там у них за поломка. А в конце сдерем с них крутые бабки — здесь осечки не будет! — Она взяла меня под руку. — У нашей мастерской должно быть свое лицо! Или по крайней мере, пара красивых задниц.
Иногда она говорила на полном серьезе, а иногда дурачилась и несла чепуху — эти переходы у нее бывали постоянно. Вспоминать о том, как мы дурачились, гораздо грустнее, чем о серьезных моментах. Пия всегда могла сочетать и то, и другое.
Ни к чему ей было думать о населении тундры, да и с выбором института проблем у нее не возникало. А вот я иногда, сидя перед своей стеной, черт побери, клянусь, что и вправду стану слесарем…

ЯНВАРЬ
В маске рождественского гнома Рождественский гном — шведский Дед Мороз, именно он приносит подарки детям на Рождество. (Здесь и далее примеч. переводчика.)



У всех есть отец. Хотя некоторые знакомы с ним не ближе, чем с рождественским гномом. Он появляется с равными промежутками времени, делает вид, что ему интересны твои дела, и оставляет подарки. А у самого лицо словно маска.
Мой папа совсем не толстый, он никогда не говорит: «А ну-ка, где у нас тут послушные детки?» Но в остальном картина та же.
Он исчез из моей жизни, когда мне было три года. Ему дали работу в США, и через год он собирался вернуться. Мама не могла с ним поехать, так как у нее в разгаре была учеба. Думаю, она перестала его ждать через два года, к тому же учеба закончилась и на смену ей пришла интересная работа.
Наверно, так оно и было, когда они развелись, хотя точно не знаю. Родители никогда всего до конца не рассказывают, особенно мамы. Было здесь и что-то другое, потому что она всегда менялась в лице, когда я начинала об этом расспрашивать. У нее становилась такая физиономия, будто она пытается улыбнуться, держа во рту горячую картофелину Ей было за что проклинать его, я это чувствую. Хотя она всегда говорит о нем хорошо, но при этом кажется, будто вот-вот сорвется, чтобы успеть добежать до туалета. Мама говорит, что они просто «разлетелись в разные стороны», он остался тогда в США, хотя очень любил меня. Только меня не обманешь. Если он прислал бы ей телеграмму: «Бросай ребенка, дуй ко мне», она бы мне об этом ни за что не сказала. Мама меня бережет. Ведь дети могут вообразить, будто это они во всем виноваты, об этом психологи пишут во всех журналах.
Сейчас папа живет в Мальмё, мы редко о нем разговариваем. Когда я от него возвращаюсь, мама встречает меня с кучей вопросов, написанных у нее на лице: как все прошло? Но она никогда не произносит этих вопросов вслух. А сама я ничего не рассказываю, потому что и рассказывать-то нечего.
Встречаемся мы нечасто. Два раза в год. Сколько получится за тринадцать лет? Двадцать шесть раз? Первые встречи были просто ужасными. Он приезжал в наш город и увозил меня на такси, а я визжала, как резаный поросенок. Мама нервно грызла ногти, и я не понимала, почему она так хочет, чтобы я ушла с этим дяденькой.
Когда я подросла, то стала летать в Мальмё одна, с маленькой табличкой на груди, где было написано мое имя, и добренькой тетей-стюардессой, которая давала мне раскраски с карандашами, отводила и провожала меня из самолета. У входа в зал прилета ждал папа, на лице у него уже была маска рождественского гнома.
Я никогда не оставалась там больше двух дней. Помню, когда мы снова подъезжали к аэропорту, чтобы отправить меня домой, то оба пребывали в прекрасном расположении духа, наступал самый приятный момент за всю поездку. Он гладил меня по голове, улыбался, хохотал и покупал полный пакет «киндер-сюрпризов», от которых в самолете меня тошнило. Иногда я оборачивалась, когда стюардесса вела меня за руку прочь. Но его уже не было.
Мы ходили в парк Тиволи и все такое — занимались тем, что принято считать приятным времяпрепровождением. Он разрешал мне кататься на всех аттракционах, потому что ему самому в детстве этого не позволяли. И я каталась на карусели, хотя у меня всегда кружилась от нее голова, старательно улыбалась, махала рукой до боли в суставах. Мне так хотелось быть его любимой дочкой, и я ела отвратительные розовые сосиски в Копенгагене и улыбалась, каталась на пони и опять улыбалась. Помню, как-то раз я придумала такой трюк: досуха вытерла носовым платком передние зубы и прилепила к ним верхнюю губу, чтобы казалось, будто я улыбаюсь все время, даже на колесе обозрения.
Часто с нами бывали какие-то женщины. Всегда разные. Они постоянно возились и играли со мной. Казалось, они использовали тот же трюк, что и я, прилепив губу к верхним зубам. Нередко папе приходилось идти на работу во время моих приездов, и к нам приходили эти женщины, которые часами играли со мной в голодную лису, потом мы отправлялись в кино, а на следующий день мне наконец пора было уезжать.
В последние годы папа стал относиться ко мне немного иначе. Он по-прежнему не снимал маски рождественского гнома, но стал общаться со мной на дружеский манер — типа «я свой чувак, молодежь понимаю». В ресторане он наливал мне полный бокал красного вина. Первый раз это случилось, когда мне было тринадцать. Мне показалось, что вино такое же гадкое, как сосиски, и я выпила его, улыбнувшись своей дежурной деревянной улыбкой. Совесть у меня была нечиста, потому что я не любила собственного отца. Ведь это мой папа, во мне его гены, говорят, что у меня его нос. При этой мысли я косилась на собственный нос, потом украдкой смотрела на папин, сердце бешено колотилось, но я ничего не понимала.
1 2 3 4 5