А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если вы хотите поговорить с ним до отъезда, мне лучше поискать его. – Грейс направилась к двери, но остановилась, перед тем как открыть ее. – Лючия, не бойтесь, Йен поступит справедливо. И благородно.
Грейс вышла, и Лючия вступила в горячую воду, наполнявшую переносную ванну.
– Я знаю, он на мне женится, – прошептала она, обращаясь к закрытой двери, и горестно добавила: – Вот почему я и сделала это.
– Удивительные слухи ходят сегодня с утра по городу!
Йен, поправлявший галстук, замер. Он перевел взгляд от собственного отражения в зеркале на брата, стоявшего в дверях его спальни. На лице Дилана было выражение изумления. Но Йен не имел желания что-либо объяснять. Он провел несколько часов, пытаясь не думать, подавить все чувства, как можно глубже похоронить свои эмоции, пока не перестал вообще что-либо чувствовать. Он знал, что это единственный способ пережить то, что он сделал. Однако, когда он снова взглянул на свое отражение, то, что он увидел на своем лице, почти разрушило его с такими стараниями созданное состояние оцепенения, ибо человек, каким он представлял себе себя, исчез, и он больше не узнавал в своем отражении себя.
– Я узнал об этом слухе от самого Тремора, когда мы утром вместе катались верхом, – продолжал Дилан. – Ты не поверишь.
Йен повернулся к стоявшему рядом Харперу.
– Оставь нас.
Слуга кивнул и направился к двери. Дилан подождал, пока за ним закроется дверь, и только тогда вновь заговорил:
– Конечно, все началось с леди Сары. Эта женщина – самое злобное существо на свете. Не могу поверить, что Тремор когда-то подумывал жениться на ней. Она может сказать все, что придет ей в голову.
– Да, может, – согласился Йен.
Он набрал в грудь воздуха и посмотрел брату в глаза.
– Иногда даже она говорит правду.
– Что? – Дилан чуть не рассмеялся. – Ты хочешь сказать… – Он умолк и покачал головой, не веря и не желая верить. – Сара рассказывала всем, кто только хотел ее слушать, что после бала они с кузеном застали тебя с мисс Валенти. – Дилан говорил это медленно, словно думал, что Йен, может быть, не понимает, какие слухи ходят среди гостей Тремора. – Она сказала, что увидела вас обоих в оранжерее. И вы были полуодеты.
Йен смотрел мимо брата на черный фрак и белую рубашку, лежавшие на кровати.
– Да.
– Платье мисс Валенти было разорвано, – продолжал Дилан.
Йен закрыл глаза, вспоминая тот момент, когда он покончил с платьем. Он до сих пор слышал треск разрываемой ткани. Воспоминание об этом звуке даже сейчас возбуждало его, хотя он и стыдился этого. Он чувствовал, как оцепенение отступает, и всеми силами старался сохранить его.
– Да, это так.
– Это, должно быть, какая-то ошибка. Я тебя знаю. Сара, наверное, лжет. Или она неправильно поняла то, что видела.
Йен открыл глаза и снова посмотрел на брата. И ничего не сказал.
Дилан пристально вглядывался в его лицо.
– Так это правда, – прошептал он, проникнув под привычную маску дипломата. – Бог мой, это правда. Моего брата застали в скандальном положении с молодой леди. Мир перевернулся.
– Леди Сара видела конец этой компрометирующей ситуации, но не начало, – услышал Йен собственный голос, и его удивило, что он, самый молчаливый и скрытный из всех мужчин, испытывал потребность как бы исповедаться.
Еще больше его удивляло, что для исповеди он выбрал не кого-нибудь, а своего беспутного брата.
– Уже... – с трудом произнес он, – произошло непоправимое.
– Ты хочешь сказать, что ты... что вы с ней... совершили это? – На лице Дилана начала расплываться улыбка. – Ну и ну, – тихо сказал он. – Так вот как гибнут великие мира сего.
– Я не в том настроении, чтобы слушать твои остроты! – огрызнулся Йен, почти теряя остатки самообладания. – Ни слова больше! Иначе то, что я сделал с тобой, когда тебе было тринадцать, покажется детской игрой в ладушки.
Дилан поднял руку, успокаивая его, и насмешливое выражение исчезло с его лица.
– Прости, прости. Только ты должен понять мое изумление. Ты никогда не делал ничего, что выходило бы за рамки приличий. Ты никогда не совершал ошибок. Ты всегда, черт побери, был совершенством. Всегда. И для меня было потрясающим открытием, что в тебе есть что-то человеческое.
«Вы все же человек», – вспомнил он слова Лючии.
– Конечно, есть. – Он сожалел об этом и с раздражением провел рукой по своему лицу. – Господи, почему все думают, что нет?
– Ну, я всегда был склонен в этом сомневаться. В детстве наши учителя всегда сравнивали нас, и, позволь мне напомнить, сравнение обычно оказывалось не в мою пользу. В твоих работах никогда не было ошибок. У тебя был каллиграфический почерк. На каждый вопрос ты находил ответ. Меня тошнило от отвращения. Когда мне исполнилось семь, я уже знал, что никогда не сравняюсь с тобой, поэтому я и не пытался. Но, о, как я был зол на тебя!
Гнев Йена испарился.
– Какая ирония, – сказал он. – Все это время, когда ты был зол на меня, я ожесточался против тебя. Когда мы подросли, ты мог делать все, что хотел. Клянусь, Дилан, что бы дурное, или порочное, или запретное, или просто глупое ты ни делал, тебе всегда это сходило с рук. Я же всегда попадался. Меня вечно наказывали. Вот это, милый братец, было отвратительно.
– Ты был любимцем отца.
– А ты – матери.
– Это из-за музыки. Мы с матерью оба любили музыку. А что касается того, что мне сходило с рук... – Он помолчал, а затем признался: – Йен, я уже много лет собирался кое-что рассказать тебе. Может быть, пришло это время. – Он сел на край кровати Йена.
Йен с пробудившимся интересом тоже сел, заняв кресло у камина. По голосу Дилана он чувствовал, что это не обычная шутка брата, и был рад отвлечься от своей ситуации.
– Так расскажи мне.
– Звон в ушах. Он доводил меня до безумия.
– Прости, я не понял?
Дилан только в изумлении покачал головой.
– Господи, Йен, неужели тебя ничто не волнует?
Йен с усмешкой взглянул на брата.
– Ты хочешь сказать, кроме Лючии Валенти?
Дилан засмеялся:
– У моего брата есть чувство юмора. И при таких обстоятельствах. Невероятно. – Его смех замер, и Дилан сказал: – Помнишь, когда-то давно, катаясь на лошади, я упал и ударился головой о камень? Ты был в Индии, или Египте, или в каком-то другом отдаленном месте.
– Помню. Я был в Санкт-Петербурге. – Он нахмурился, соображая. – Так от этого удара головой у тебя появился звон в ушах? Доктора не смогли это вылечить?
– Нет. У меня все время шум в голове. Это непрекращающийся ноющий звук, как тон, не совпадающий с камертоном. Иногда я не могу заснуть. Меня мучают головные боли. Я прибегал к опиуму и курил гашиш, чтобы приглушить этот шум, но он никогда не прекращался. В течение пяти лет я не мог сочинять. Я издавал старые произведения. Уже написанные вещи. Я думал, что никогда не буду сочинять музыку. Я жил в аду.
Йен знал, чем была для Дилана музыка. Его жизнью. Всем.
– Понимаю.
– Я чуть не убил себя. Я приставил пистолет под подбородок и взвел курок.
Йен выпрямился в кресле.
– Господи, Дилан!
– Взволновался наконец, как я вижу. Но это правда.
– Что остановило тебя?
– Грейс. – Он улыбнулся, и, как всегда, его лицо осветилось при упоминании жены. – Она спасла мне жизнь. В буквальном и переносном смысле. Когда я впервые увидел ее, я услышал музыку и был страшно удивлен, потому что многие годы не слышал. Я подумал, что она – моя муза. Я опустил пистолет, и она вынула его из моей руки, убеждая, что нет причины убивать себя. – Он помолчал. – Думаю, что полюбил ее с первого взгляда. Видит Бог, она была нужна мне. Нужна и теперь. Каждый день.
Йен начинал понимать его чувства к жене.
– Так ты не можешь больше сочинять музыку из-за этого шума?
– Я научился не замечать его. Мне помогает Изабель. Она очень талантлива, Йен, одареннее меня. Музыка дается ей так же легко, как когда-то мне. Я уже никогда не смогу сочинять музыку с прежней легкостью, но по крайней мере я снова могу это делать.
– Я рад, и я рад, что ты рассказал мне об этом, что наконец ты почувствовал, что ты можешь. – Он откинулся на спинку кресла. – Да, это многое объясняет. Ты всегда был неуправляемым, но твое поведение порой становилось таким сумасбродным, что я задавался вопросом, все ли с тобой в порядке. Почему ты не рассказал мне раньше?
– Не знаю. По-видимому... – Дилан задумался. – Скорее всего я думал, ты не поймешь. Ты настолько дисциплинированный человек, и я боялся, что ты скажешь, чтобы я просто преодолел это и перестал жалеть себя. Конечно, я жалел себя, но мне страшно было это услышать, особенно от тебя.
– Я бы этого не сказал. – Недоверчивый взгляд брата заставил его добавить: – Я мог бы так подумать, но не сказать. Я все-таки дипломат. Человек тактичный и осмотрительный, который всегда говорит и поступает как надо. – Йен засмеялся, но далеко не весело.
Дилан наклонился вперед, положив локти на колени.
– И что теперь будет? Очевидно, тебе придется жениться на девушке.
– Конечно.
– Ты из-за этого утратишь свое положение?
Йен прижал пальцы ко лбу. Ему не хотелось верить, что все, ради чего он трудился, рухнуло, но он не мог не признать правды.
– Разумеется. Премьер-министр не терпит скандалов. Сейчас век реформ, как ты знаешь.
– Мне очень жаль, Йен. Я знаю, для тебя работа значит так много, как и моя для меня, и я понимаю, каково потерять ее.
Йен поднялся.
– Мне некого винить, кроме себя, – сказал он, чувствуя во рту горький вкус позора. – Зная принца Чезаре, я буду считать, что мне повезло, если он не пришлет сюда карабинеров, чтобы расстрелять меня.
Грейс договорилась с Йеном, что он придет к ней днем в кабинет, который выходил окнами на подъездную аллею и которым редко пользовались. В ожидании Йена Лючия стояла у окна, глядя, как гости садятся в кареты и уезжают. К счастью, большинство из них предпочло уехать к тот же день, а не провести еще сутки в напряженной обстановке.
Лючия смотрела, как они уезжают, и неторопливо пила мадеру, которую Грейс дала ей для успокоения нервов. В другом отношении мадера плохо помогала, но когда в комнату вошел Йен, она, только взглянув на его лицо, одним глотком опустошила бокал со сладким ликером. Ибо то, что ей предстояло сказать ему, требовало укрепить ее силы всеми доступными способами.
– Мы поженимся через три недели, – первым заговорил он.
Слова прозвучали резко, а лицо оставалось непроницаемым.
– Грейс говорит, что вы согласны перейти в англиканскую церковь, что упрощает дело. После того как я поговорю с вашим отцом, будет объявлено о предстоящем браке. Свадьба состоится в церкви герцога, здесь, в Треморе.
Несмотря на то, что в его голосе не было нежности, при этих словах ее охватила такая радость, что у нее подгибались колени. Даже хорошо зная его чувство чести, уже после того как Грейс сообщила ей о его намерении, она была так рада услышать это от него самого.
– Благодарю вас.
– Сегодня я уезжаю в Лондон. Вы остаетесь здесь.
– Да. Грейс мне сказала.
– Ваш отец приезжает через два дня, и я должен сказать ему, что произошло. Ради вас и, признаюсь, ради самого себя я бы предпочел избежать этого. – Он поморщился, самообладание чуть не изменило ему. – В моей жизни было много неприятных встреч, но, честно говоря, я не знаю, как посмотреть человеку в глаза и признаться, что я обесчестил его дочь.
– Не надо! – воскликнула она. – Не ругайте себя так!
– Почему? – Перед ней снова был дипломат, мрачный, холодный и отчужденный. – Меньшего я не заслуживаю. Но, – продолжал он, не давая ей возразить, – требования, предъявляемые принцем Чезаре к человеку, за которого, вы выйдете замуж, делают меня совершенно не приемлемым кандидатом. А ваш переход в другую веру приведет его в ярость. И если не сказать ему об истинных обстоятельствах, он никогда не даст своего согласия.
– Да, – сказала Лючия с чуть заметной, иронией, которую, как она была уверена, он не понял. – Да, я знаю.
– Хорошо. – Он повернулся, собираясь уйти. – Меня ждет карета.
– Подождите немного, пожалуйста, – сказала она, останавливая его. – Прежде чем вы уйдете, я должна вам что-то сказать. Вы должны знать... о том, что произошло между нами.
– Думаю, я довольно ясно помню об этом, благодарю вас.
– Йен, мне это очень трудно сказать. Пожалуйста, не делайте это еще труднее.
Его лицо стало еще более непроницаемым.
– Что вы хотите мне сообщить?
Она сжала руки и поднесла их к губам, собираясь с силами. Это было самое трудное, что когда-либо ей приходилось делать, потому что она знала, что он возненавидит ее за это, но она должна ему сказать. Она опустила руки, подняла голову и посмотрела на него.
– Я должна была сделать выбор, – просто ответила она. – И я его сделала. Вот почему это произошло.
– Что вы хотите сказать? У вас не было выбора. Я лишил вас выбора.
– Нет, Йен. Не лишили.
– Лючия, неужели вы даже сейчас не понимаете, что я сделал? Я не мог остановиться. – Он с раздражением вздохнул. – Помилуй меня Боже, я не владел собой.
– Я все прекрасно понимаю. – Голос у нее дрогнул, но она заставила себя говорить спокойно. – Как я уже сказала, я сделала выбор. Я выбрала вас. Я говорила вам в оранжерее те слова, потому что знала, что это произойдет. Я понимала, что вы хотите меня, и знала, что могу... – Она замолчала и нервно сглотнула. – Я знала, что могу сломить вашу волю, Йен. Что я и сделала.
Он изумленно смотрел на нее, и по его лицу было видно, что до него постепенно доходит смысл сказанного ею.
– Вы хотели, чтобы я сделал это? Ради Бога, скажите – зачем?
– Чтобы вы женились на мне. Я знала... – Она замолчала, стараясь не съежиться от выражения презрении на его помрачневшем лице.
Вот теперь он станет полностью винить ее, а не проклинать себя.
– Я не сомневалась, что вы будете настаивать на женитьбе, и когда мой отец узнает обо всем, у него не останется другого выхода, как дать свое согласие. Так что видите, я выбрала вас.
Наступившее молчание было ужасным и казалось бесконечным.
Когда он заговорил, его голос звучал тихо, спокойно и безжизненно:
– Вы толкнули меня на это с определенной целью, надеясь, что я... – Желваки заходили на его скулах. – Вы хотели такого конца?
– Да.
– Видимо, вам не приходило в голову заранее поинтересоваться и узнать у меня, каковы мои намерения относительно брака с вами?
– Нет. – Она видела, как его глаза становятся ледяными.
В них было столько холода, что она почувствовали внутреннюю дрожь.
– Я боялась, что вы откажетесь. Несмотря на рубин, который говорил мне, что вы, может быть, питаете ко мне какое-то чувство, я знаю, вы не хотите жениться. И даже если вы... – Ей было трудно говорить, но она попыталась продолжить: – Даже если я вам достаточно нравлюсь, чтобы вы согласились, я знала, что отец никогда не пойдет на это, потому что вы не католик и у вас нет титула. Поэтому я заставила вас переступить черту, я принудила вас это сделать. Теперь мой отец вынужден принять вас как мой выбор, потому что я опозорена и, может быть, у меня будет ребенок. Ваш... ваш ребенок.
– Вы использовали меня.
Это тихое обвинение прозвучало как удар хлыста, но она не дрогнула.
– Да.
– Я лишусь ранга посла.
– Я не знала, что так будет. – Она задрожала.
Все, что она пережила за этот день, грозило выплеснуться наружу.
– Я очень сожалею.
Он зло прищурился.
– А леди Сара и лорд Блэр? Полагаю, они появились, чтобы стать свидетелями?
Она с изумлением посмотрела на него, когда поняла смысл его вопроса.
– О Господи! Вы думаете, я... что я позвала их... вы считаете, что я подстроила все так, чтобы они нас увидели?
Бесстрастные серые глаза пристально смотрели на нее.
– А разве не так?
Она в ужасе зажала рукой рот. Ей не приходило в голову, что он может так подумать, но едва ли она могла винить его за это.
– Нет, – ответила она, зная, что он все равно не поверит.
И почему он должен верить? Слезы, весь день угрожавшие пролиться, покатились по ее щекам, и она пожалела, что не имеет и капли его самообладания. Его губы были плотно сжаты. Он отвернулся и взял шляпу.
– Мой долг ясен. Вы получаете меня в качестве жениха, как и хотели. – Он хлопнул шляпой по ладони. – Ведь вы всегда в конце концов получаете то, чего хотите, не правда ли?
Он не смог скрыть горечи, повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Лючия подбежала к окну и сквозь слезы смотрела, как он садится в карету.
– Прости меня, Йен, – прошептала она, наконец сказав самое главное, когда карета уже скрылась из виду. – Мне так жаль. Но я не могла выбрать никого другого. Мне невыносима мысль, что я дала бы право другому мужчине касаться меня так, как касался ты.
Глава 18
Венчание сэра Йена Мура и мисс Лючией Валенти состоялось в сентябре ранним дождливым утром в домашней церкви герцога в Тремор-Холле. На невесте было шелковое платье нежнейшего оттенка розового цвета, расшитое мелкими розовыми и белыми жемчужинами. Согласно традициям родной страны, ее лицо скрывала вуаль. Жених был в безупречном утреннем темно-синем фраке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28