А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«Младенец спит». У самой двери стояли пятьдесят пар медных башмаков, и никто не мог увидеть их, не догадавшись в ту же минуту, на какие ноги они были сделаны, так как в каждом башмаке было пять отверстий для пяти когтей драконенка. Их было пятьдесят пар, потому что дракон походил на свою мать и имел сто ног, — ни больше, ни меньше. Он принадлежал к виду, называемому в ученых книгах дракон-стоножка.
Эдмонд сильно испугался, но вдруг он вспомнил мрачное выражение глаза галогрифа, и упорная решимость, выражавшаяся в его храпе, еще раздавалась в ушах, несмотря на храп драконенка, который сам по себе тоже что-нибудь да стоил. Он кое-как собрался с духом, распахнул дверь и громко крикнул:
— Эй, ты, драконенок! Вылезай сейчас же из постели!
Драконенок перестал храпеть и сказал сонным голосом:
— Еще очень рано!
— Мама, во всяком случае, тебе приказала встать; ну, вставай сейчас же, слышишь? — приказал Эдмонд, храбрость которого возросла от того факта, что драконенок еще не съел его.
Драконенок вздохнул, и Эдмонд мог расслышать, как он слезал с постели. В следующую минуту он начал выползать из своей комнаты и надевать башмаки. Он был гораздо меньше своей матери и не превышал ростом маленькой часовни.
— Торопись! — сказал Эдмонд, когда драконенок стал неуклюже возиться с семнадцатым башмаком, который почему-то долго не мог обуть.
— Мама сказала, чтобы я никогда не смел выходить без башмаков, — извинялся драконенок, и Эдмонду пришлось помочь ему обуться.
На это понадобилось немало времени, и это было далеко не приятным занятием.
Наконец драконенок объявил, что он совсем готов.
Эдмонд, позабывший свой испуг, сказал:
— В таком случае пойдем! — и они отправились к галогрифу.
Пещера была немного узка для драконенка, но он вытянулся в ниточку, как делает жирный земляной червяк, когда старается пробраться через узкую щель в твердом комке земли.
— Вот он, — объявил Эдмонд, и галогриф сейчас же проснулся и очень вежливо попросил драконенка присесть и подождать.
— Ваша мать сейчас придет, — заметил галогриф, помешивая свой огонь.
Драконенок сел и принялся ждать, но все время наблюдал за огнем голодными, жадными глазами.
— Прошу прощения, — не вытерпел он наконец, — но я привык каждое утро съедать небольшую чашечку огня, как только проснусь, и теперь я чувствую, что немного ослабел. Вы мне разрешите?
Он протянул коготь к тазу галогрифа.
— Конечно, нет, — отрезал галогриф резко, — и где вы только воспитывались? Вас разве не учили, что «никогда не следует просить всего, что видишь?» А?
— Извините, пожалуйста, — сказал драконенок смиренно, — но я, право, ужасно голоден.
Галогриф знаком подозвал Эдмонда к краю своего таза и так долго и убедительно шептал ему что-то на ухо, что на одной стороне головы мальчугана волосы совершенно сгорели. Но он даже ни разу не прервал галогрифа, чтобы спросить у него «почему?». А когда шептание окончилось, Эдмонд, у которого, как я, может быть, уже упоминал, было доброе сердце, сказал драконенку:
— Если ты действительно голоден, бедное создание, я могу показать тебя, где целая масса огня.
Он пошел дальше по пещерам, указывая путь, а драконенок следовал за ним.
Дойдя до надлежащего места, Эдмонд остановился.
Здесь в полу виднелась круглая железная крышка, как те, которыми прикрывают запасные водопроводные краны, только гораздо больших размеров. Эдмонд поднял ее за крючок, вделанный в один из ее краев. Из отверстия тотчас вырвалась струя горячего воздуха, которая едва не задушила его. Но драконенок подошел совсем близко, заглянул одним глазком в отверстие и заметил:
— Очень вкусно пахнет, не правда ли?
— Да, — ответил Эдмонд, — здесь сохраняется огонь, который горит внутри земли. Там его целая пропасть, и совершенно готового. Не лучше ли тебе спуститься туда и приняться за завтрак, как ты думаешь?
Итак, драконенок протиснулся в отверстие и принялся ползти все быстрее и быстрее по наклонной шахте, которая ведет к огню внутри земли. И Эдмонд, на этот раз странным образом в точности исполняя, что ему было сказано, поймал кончик хвоста драконенка и просунул в него железный крюк, так что драконенок не мог двинуться дальше. Не мог он также повернуть обратно и поползти назад, чтобы посмотреть, что случилось с его несчастным хвостиком, потому что, как всем известно, путь к огням, находящимся в преисподней, очень легок, когда спускаешься по нему; вернуться же обратно совершенно невозможно.
Итак, мы видим драконенка, крепко придерживаемого собственным глупым хвостиком, и Эдмонда, который с крайне важным и деловым видом и, очевидно, очень довольный собой торопится назад к галогрифу.
— А теперь? — спросил он, вернувшись.
— Ну, теперь, — ответил галогриф, — пойди к отверстию в пещеру и смейся так громко, чтобы дракон тебя услышал.
Эдмонд едва не спросил «почему?», но вовремя остановился и только проронил:
— Он меня не услышит…
— Что ж, отлично! — ответил галогриф. — Вероятно, ты знаешь все лучше меня, — и он начал завертываться в огонь.
Эдмонд, понятно, сейчас же сделал как ему было велено.
Когда он начал смеяться, смех его повторило стоголосое эхо пещер, так что могло показаться, что смеется целый замок, полный великанов.
Дракон, улегшийся вздремнуть на солнышке, проснулся и сказал сердитым голосом:
— Над чем это ты так смеешься?
— Над вами! — воскликнул Эдмонд, продолжая смеяться.
Дракон терпел, насколько мог, но, как и всякий другой, он не мог выносить, чтобы над ним смеялись, и поэтому через некоторое время потащился на гору очень-очень медленно, так как плотно пообедал, и снова переспросил:
— Над чем ты смеешься? — да таким страшным голосом, что Эдмонд почувствовал, что никогда уж больше не решится смеяться.
Тогда добрый галогриф закричал:
— Над вами! Вы съели собственного драконенка, — проглотили его вместе с городом. Вашего собственного драконенка! Ха-ха-ха!
И Эдмонд настолько осмелился, что тоже робко повторил: «Ха-ха-ха!»
— Вот так история! — ужаснулся дракон. — Недаром мне показалось, будто город слегка застрял у меня в горле. Я должен вынуть его оттуда и осмотреть потщательней!
С этими словами он начал кашлять, потом отхаркнулся и — город очутился на склоне горы.
Эдмонд пустился назад к галогрифу, который сказал ему, что следует делать дальше. Итак, раньше чем дракон успел просмотреть весь город, чтобы убедиться, не там ли его отпрыск, голос самого жалобно воющего драконенка раздался изнутри горы. Эдмонд изо всех сил прищемил ему хвост железной крышкой, похожей на крышку запасных водопроводных кранов. Дракон услышал этот вой и встревожился.
— Что же, наконец, случилось с малюткой? Здесь его нет! — С этими словами он вытянулся в ниточку и вполз в гору — поискать своего драконенка.
Галогриф продолжал хохотать во всю глотку, а Эдмонд продолжал щемить хвост драконенка, и немного спустя голова большого дракона, вытянувшегося в необычайно длинную нитку, очутилась у круглого отверстия с железной крышкой, а хвост его оставался отсюда на расстоянии мили или двух. Когда Эдмонд услышал, что чудовище приближается, он в последний разок прищемил хвост драконенка, затем поднял крышку и встал за нею, чтобы большой дракон не мог рассмотреть его. Потом он снял хвост драконенка с крючка, и старый дракон заглянул в отверстие как раз вовремя: он успел увидеть, как хвост его драконенка скрылся на дне гладкой покатой галереи под аккомпанемент последнего крика боли. Каковы бы ни были остальные недостатки дракона, он во всяком случае обладал сильно развитыми родительскими чувствами. Он бросился вниз головой в отверстие и быстро скользнул вниз за своим младенцем. Эдмонд наблюдал за тем, как исчезла его голова, а затем и все остальное. Дракон был такой длинный и растянулся так тонко, что на это понадобилась целая ночь. Это было все равно что наблюдать за проходившим товарным поездом в Германии.
Когда исчезло последнее звено хвоста дракона, Эдмонд быстро прикрыл железную крышку. Он был добрый мальчик, как вы уже успели заметить, и его радовала мысль, что теперь и у дракона, и у его драконенка будет масса их любимого лакомства на вечные времена.
Он поблагодарил галогрифа за его любезность и вернулся домой как раз вовремя, чтобы позавтракать и поспеть в школу к девяти часам. Конечно, он не мог бы успеть, если бы город стоял на старом месте у реки, посреди равнины, но теперь город укоренился на склоне горы, на том самом месте, где дракон его выплюнул.
— Ну-с? — спросил учитель. — Где же ты был вчера?
Эдмонд объяснил, и учитель сейчас же выпорол его за ложь.
— Но ведь это истинная правда, — поклялся Эдмонд. — Весь город был проглочен драконом. Вы сами это знаете…
— Глупости! — возмутился учитель. — У нас была гроза и землетрясение, вот и все…
И он высек Эдмонда сильнее, чем когда-либо.
— Но, — возразил Эдмонд, который не мог воздержаться от спора даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, — как вы объясните себе, что город теперь стоит на склоне горы, а не возле реки, как было раньше?
— Он и всегда стоял на склоне горы, — сказал учитель.
И весь класс подтвердил то же самое, так как ученики были достаточно благоразумны, чтобы не спорить с человеком, у которого в руках палка.
— Но посмотрите на карту, — упорствовал Эдмонд, не желавший ни за что быть побитым в споре, пусть его и побили в другом смысле.
Учитель указал на висевшую на стене карту.
На ней был обозначен их город действительно стоящим на склоне горы!
И никто, кроме Эдмонда, не мог понять, что сотрясение, полученное городом, когда дракон проглотил его, перевернуло все карты и сделало их неточными.
А учитель снова высек Эдмонда, объясняя, что на этот раз он наказывал его не за ложь, но за противную привычку вечно спорить.
На следующий день Эдмонду пришло в голову, что он может доказать людям правдивость своих рассказов, показав им галогрифа. И он действительно уговорил некоторых из жителей города пойти с ним в пещеры. Галогриф, однако, заперся в своем помещении и не хотел открыть дверей, поэтому Эдмонд ничего не выиграл этим, кроме лишних упреков. И бедный Эдмонд не мог возразить ни слова, хотя знал, как несправедливы все эти упреки.
Единственным человеком, поверившим ему, была его бабушка. Но ведь она была очень стара и очень добра и всегда утверждала, что он лучший из мальчиков.

1 2