А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Я… конечно…
– Вот и прекрасно. Не сомневайтесь ни минуты, я на себя это дело возьму. Напишу, чтобы во всем разобрались, дали вам место в полку. А теперь отдыхайте, голубчик. Вы где остановились?
– У знакомого.
– Вечерком буду ужинать у князя Долгорукова, приходите запросто. У нас тут в Москве без церемоний. Только не путайте, Долгоруковых много. Я у того, которого дразнят «балкон» за челюсть здоровенную. Ха-ха, забавно, не правда ли? Ну, идите, идите, мой друг. И не благодарите. Батюшку вспоминайте, ему обязаны. До вечера.
Я уже открывал дверь, как Ростопчин сказал:
– Постойте. Что-то меня просили передать вам о докторе Шмидте…
Я остановился.
– Доктор Шмидт, доктор Шмидт… – Ростопчин потер рукой лоб. – Что-то вам про доктора Шмидта… Да напомните же, ведь я не знаком с этим Шмидтом!
Я неуверенно молчал.
– Вы что, не знаете доктора Шмидта?
Я пожал плечами.
– Но ведь именно вам меня просили передать что-то об этом докторе. Вспомните же наконец.
Я молчал.
– В таком случае, вернитесь, – сказал Ростопчин. – Придется нам вместе вспоминать.
Он уже не улыбался. Темные глаза смотрели твердо и холодно, но с той же долей насмешки.
– Вернитесь. Так вы не знаете доктора Шмидта?
– Возможно, и знаю, – ответил я. – Но не могу же упомнить всех, знакомых у меня очень много.
– Какая забывчивость! – сказал Ростопчин. – В такие-то молодые годы. Возможно, письмо одной особы напомнит вам о докторе Шмидте.
Он выдвинул ящик стола и достал небольшой листок бумаги.
– Не любопытствуя до ваших интимных дел, читаю только то, что касается доктора Шмидта. Итак, слушайте: «Здесь я увидела доктора Шмидта, о котором ты мне говорил. Он и не Шмидт вовсе и занят тайным делом, но для меня это давно не тайна…» Дальше не продолжаю, – сказал Ростопчин. – Здесь слишком много для вас любопытного. Если вы забыли доктора Шмидта, то, надеюсь, не забыли особу, написавшую вам это послание?
– Не знаю, – сказал я. – Возможно, письмо вовсе не мне.
– Вам, как не вам. Поручик Берестов разве не вы?
– Все это недоразумение. – Я отвечал наугад, чувствуя, что попал в историю.
– Возможно, и так, – сказал Ростопчин. – Давайте тогда разберемся. Я повторяю вопрос: вы помните ту особу, которая написала письмо?
Я снова пожал плечами.
– Ах, вот как! – удивился Ростопчин. – Прекрасное самообладание! Так я вам напомню. Полюбуйтесь.
Он положил передо мной медальон на тонкой серебряной цепочке. На верхней крышке медальона белой, голубой и сиреневой эмалью был выписан тонкий узор, напоминающий сложный вензель.
– Откройте, откройте, – сказал Ростопчин.
Я открыл медальон. Внутри него на темно-голубом овале написан женский портрет. Лицо повернуто в полупрофиль, но глаза смотрят прямо. Волосы спадают на плечи до открытого платья.
Я не сразу понял, что девушка в медальоне очень напоминает Наташу.
7
– Вспомнили? – спросил Ростопчин.
Я рассматривал медальон, а внутри росло изумление. Только детали не соответствовали в портрете – платье, прическа, – а в остальном казалось, что он писан с Наташи.
– Кто это? – спросил я.
– Однако! – сказал Ростопчин. – Подпись художника хоть разбираете?
Да, я увидел подпись. Мелко, но четко внизу овала: «А. Берестов».
– Не помните своих моделей? – спросил Ростопчин.
– Я вообще многого не помню, граф, – ответил я.
– Зовите меня просто «ваше сиятельство», – быстро поправил Ростопчин. – Для российского подданного ваше обращение может показаться странным. Когда вы отправились с депешей?
– Вчера утром.
– Почему только сегодня явились?
– Пошел дождь, и дороги развезло. Я ночевал в пути.
– Где?
– В какой-то деревне.
– Но в вашей подорожной нет ни одной отметки! Где вы меняли лошадей?
– Я не менял лошадей.
– По какой дороге вы ехали?
– На Москву только одна… хорошая дорога.
– Две, батенька, две!
Я не мог сообразить, как вести себя в отношении Листова. Ведь он просил сохранить в тайне заезд в свое имение.
– Майор Сухоцкий приписал на депеше, что вас сопровождает ротмистр Листов. Где он?
Я пожал плечами:
– Разве моя забота следить за ротмистром, подсаженным мне в тележку?
– Ах, золотко мое! – Ростопчин картинно всплеснул руками. – Да согласитесь, наконец, что все это выглядит странно! Вас отправляют курьером, вы скитаетесь бог знает где, не отмечаете подорожную, теряете сопровождающего, а кроме того, ничего не желаете помнить!
– Но это лучше, чем помнить то, чего не было, – заметил я.
– В каком смысле? – насторожился Ростопчин.
– Вы начали с моего батюшки и вашей памяти о нем. Как я теперь понимаю, это была всего лишь шутка?
– Ну конечно, дорогой мой! Хотя не поручусь, что среди моих знакомых не было какого-нибудь Берестова. Но шутка, пусть шутка. Я-то генерал-губернатор Москвы, и мне шутить сам бог велел. А вам-то какой резон? Я вас все равно перешучу.
– Мне вовсе не до шуток, – сказал я.
– Смело! – сказал Ростопчин. – Вы говорите со мной довольно смело! Похоже, что на руках у вас еще остались козыри. Но сначала разберемся с теми, которые мне известны.
Он положил на стол папку и постучал по ней пальцем.
– Тут все о вас. Сначала свидетельства об участии в Финском походе. Потом вы исчезаете на два года. И вот снова в войсках. Никаких документов ни о вашей службе, ни о вашем происхождении, только устные рассказы. В частности, доверенные лица сообщают, что вы любите ездить по аванпостам и что-то зарисовывать. Наконец, к нам попадает письмо от некой особы с упоминанием о докторе Шмидте, которого, как явствует из послания, вы знаете, но вспоминать не хотите. Думаю все же, что для вас не секрет начинание этой персоны. Доктор Шмидт, он же Франц Леппих, занят важным государственным делом.
Леппих, вот оно что! Тогда ясно, почему так заинтересован мной Ростопчин.
– Словом, – продолжал тот, – вам вряд ли меня переиграть. Отвечайте честно: кто вы? В каком тайном обществе состоите? Якобинец, мартинист, иллюминат? Какую цель преследуете в России? Ошибки вашего поведения бросаются в глаза. Вы не умеете докладывать, носите несуразный мундир, обращаясь ко мне, упорно избегаете должного титулования. Это доказывает, что вы находитесь в непривычной обстановке. Быть может, вы просто французский шпион?
– Шпион без документов, в «несуразном» мундире и необученный русскому?
– Вы правы, это нелепо. Тогда кто же? Быть может, вы действуете в одиночку? Быть может, вы основатель и пока единственный член какого-нибудь тайного союза или простой авантюрист?
– А почему бы не предположить, что я просто чудак? Бродячий философ, безобидный странник?
– Ну уж увольте! – Ростопчин усмехнулся. – Бродячих философов в военное время запирают в сумасшедших домах. У меня бунт на носу, сударь! По Москве слухи, аки змеи, ползают. То о пожаре, который Москву спалит. То о Бонапарте, который и не Бонапарт вовсе, а сын Екатерины. То о вещих голосах и страшных видениях. Кроме того, безобидные странники странствуют в мирных палестинах, а вы все жметесь к военным делам, где люди только и делают, что обижают друг друга.
– Бывают странники, о которых вы не имеете представления, – сказал я.
– Возможно, – холодно согласился Ростопчин. – Поскольку вы обходите трудный вопрос о вашей личности, я вам задам другой, полегче. И только в случае ответа мы с вами можем как-то договориться.
– О чем?
– О вашем будущем, мой милый, о вашем будущем! – Ростопчин вскинул брови.
– Только о вашем будущем, в котором намечаются осложнения, мы и можем договариваться. Итак, отвечайте: что вы знаете о докторе Шмидте, или Франце Липпихе?
– У меня есть предложение, – сказал я.
– Какое?
– Я отвечу на вопрос о Франце Липпихе, а вы ответите на вопрос об этой, как вы сказали, «модели». – Я показал на медальон.
– Ради бога, – игриво сказал Ростопчин. – Все, что могу!
– Тогда слушайте. Я, разумеется, только то, что помню…
– Разумеется, – сказал Ростопчин.
– Вас какая часть жизни Леппиха занимает? Если начальная, то скажу, что он родился в Германии. Служил инженером в Вюртембергских войсках. Так, что же дальше… Придумывал разные забавные вещи, например панмелодикон – это что-то вроде шарманки. Потом предложил проект воздушного шара французам, но, кажется, ничего не вышло. Дальше, пожалуй, вы знаете сами.
– Продолжайте, продолжайте, – сказал Ростопчин.
– Я продолжаю. При Штутгартском дворе служит русский посланник, он-то и проявил интерес к воздушному шару. В мае этого года Леппих доставлен в Москву. Здесь ему отвели усадьбу князя Репнина, дали рабочих. Но что толковать долго, ведь это ваша деятельность. Вы и денег Леппиху отпустили, кажется, тысяч сто. Я правильно говорю?
Откинувшись, Ростопчин смотрел на меня. Румянец на его щеках пылал, в глазах появился блеск.
– Вы знаете больше, чем я предполагал, – сказал он.
– Могу добавить, – сказал я. – Если мы посидим здесь до полудня, то вам принесут на проверку только что отпечатанную афишку. Вы сами ее сочинили вчера. В ней говорится о предстоящих испытаниях воздушного шара, сделанного на погибель врагам.
Ростопчин молча смотрел на меня.
– Еще к вопросу о шаре. В эти часы Кутузов пишет вам записку, в которой спрашивает, пришлют ли ему обещанный аэростат к сражению. Вы получите эту записку к вечеру с курьером полковником Федоровым. Запомните: Федоровым, и никем другим.
– Вы что, колдун? – резко спросил Ростопчин и пальцами застучал по столу.
– Не думаю. Но вы ставите меня в такое положение, когда я вынужден выкладывать те козыри, которые вам не известны.
– Что вам мешает выложить их до конца?
– Боюсь, вы не поверите.
– А если поверю?
– В таком случае поверьте, что я знаю о вас все. Я знаю, что будет с вами завтра, что послезавтра, чем кончите свои дни. В такой же мере я знаю это о многих других.
– Это и есть ваши козыри?
– Только часть их.
– Чем вы докажете основательность своих слов?
– Разве я уже не доказал?
– Пока вы сделали несколько намеков на доказательства.
– Но только намеками я и предпочитаю пользоваться. Я вообще не уверен, что правильно поступаю, разговаривая с вами так откровенно.
– Польщен. Но хорошо бы вы сделали еще пару намеков, чтобы я окончательно уверился в вашей таинственной осведомленности и разговаривал с вами не как с простым поручиком, а как с обладателем некой магии.
– Который сейчас час?
Ростопчин вытащил луковицу часов:
– Десять.
– В одиннадцать к вам пожалует генерал Платов.
– Платов? Но ведь он в армии. Что ему делать в Москве?
– Он только что приехал и сейчас в доме губернатора Обрезкова. Через полчаса выедет к вам.
Ростопчин взял колокольчик и позвонил. Вошел адъютант.
– Пошлите к губернатору Обрезкову и узнайте, нет ли там генерала Платова.
– Платова? – Адъютант растерянно улыбнулся. – Но он в армии, ваше сиятельство.
– Пошлите, пошлите, – сказал Ростопчин. – И не прячьте от меня генералов.
Все так же растерянно улыбаясь, адъютант вышел.
– Платов… – задумчиво сказал Ростопчин. – В народе его считают колдуном. По звездам гадает… Это не ваш сподвижник? Два колдуна в один деньмноговато.
– Колдун для меня слишком мелкое звание, – сказал я. – Не смею напомнить, что вы мой должник. – Я показал на медальон.
– Ах, это?.. – сказал Ростопчин.
– Ваше сиятельство, – в двери показался адъютант. – Матвей Иванович и вправду в Москве. Я не успел послать, как от него приехали.
– И что же?
– Через полчаса будут у вас.
– Прекрасно, – сказал Ростопчин. – Приготовьте лимонной, без нее у нас разговор не пойдет.
Я сказал:
– Как видите, я был прав.
– Да, да… – рассеянно согласился Ростопчин.
– Вы обещали рассказать про девушку.
– Но что именно? Я даже имени ее толком не помню. Кажется, Наталья. Так ли?
– Где она? – быстро спросил я.
– Уж будто вы сами не знаете. А если и не знаете, могли бы догадаться.
Если пишет о докторе Шмидте, значит, письмо из усадьбы князя Репнина.
– Нельзя ли туда наведаться? – сказал я.
– Пожалуй… – медленно согласился Ростопчин. – Пожалуй… Я дам вам провожатого.
Больше он не требовал от меня признаний. В глазах его светился азарт. Я видел, что он возбужден, как охотник, напавший на след.
Что он думал обо мне, за кого принял? «Сумасшедший Федька», как звала его Екатерина; этот граф, одевавший по вечерам зипун и тайно бродивший по кабакам, где слушал скоморохов и дрался с пьяницами; этот остряк, знаток народной речи, выходивший на кулачные бои между фабричными и ремесленниками, но боявшийся набата до того, что велел обрезать веревки у колоколов; этот сумасбродный генерал, способный принимать противоположные решения одновременно, – вот он стоял передо мной, нервно сжимая и разжимая пальцы. И мне казалось, что этими пальцами он то хватал, то отпускал меня.
– Я дам вам провожатого, – теперь уже настойчиво повторил он.
– Я бы хотел прочитать все письмо, – сказал я.
– Э, нет! – Он поспешно смахнул письмо в ящик стола. – Я уж и так на многое согласился. Письмо я вам дам прочитать вечерком, когда приедете на ужин к Долгорукову.
– Вы уверены, что оно послано из имения Репнина?
– Обижаете, батенька, обижаете.
– Но может быть, давно?
– Да нет, вовсе недавно. Неделя тому.
– В таком случае я готов ехать.
Ростопчин позвонил в колокольчик. Вошел адъютант.
– Разыщите немедленно штабс-капитана Фальковского.
– Фальковский здесь, – сказал адъютант.
– Зовите.
8
Неужели судьба поручика Берестова так чудесно совместилась с моей, что даже девушка с лицом Наташи, с ее именем присутствует в его жизни? А может быть, это сама Наташа, попавшая сюда тем же таинственным способом, что и я? Во всяком случае, я почувствовал, что моя жизнь здесь может стать такой же полной и естественной, как в недалеком прошлом, а вернее сказать, будущем, отделенном теперь полутора веками.
Штабс-капитан Фальковский оказался высоким офицером, затянутым в темный мундир, в глубоко посаженной треуголке с коротким черным султаном.
Его лицо запоминалось сразу. Обрамленное жесткими соломенными завитками волос, неподвижное, слегка песочного оттенка, с большими голубоватыми глазами, которые смотрели на вас, но в то же время намного дальше. Он мало разговаривал и вел себя так, как будто на него возложили неприятное поручение.
Мальчишку с лошадьми я отправил к Листову. Фальковский показал на рессорные дрожки и коротко заметил, что в них ехать удобней. Мальчишку я просил передать, что наведаюсь вечером. Тот дернул вожжи, крикнул на пятившихся лошадей: «У, Барклай проклятый!» – и радостно унесся вниз по Лубянке.
Я тщетно пытался вспомнить, кто такой Фальковский. Если Ростопчин поручил ему ответственное дело по моей опеке, то, стало быть, ценит его высоко. Но ни в записках Ростопчина, ни в документах того времени такой фамилии я не встречал. Правда, упоминал Ростопчин про несколько безымянных своих агентов, но вряд ли там речь шла о Фальковском. Этот, я чувствовал, стоял повыше.
День как будто бы разгулялся, но чистым и ясным он все-таки не был. Это был горьковатый день изначальной осени, когда туманное ярко-желтое солнце насыщает дымчатый воздух янтарным свечением, и оттого все вокруг – дома, мостовая, деревья, соборы – приобретает немного печальный оттенок осенней листвы, хотя увядание еще не вступило в свои права.
– Нельзя ли проехать через Кремль? – сказал я.
– Так и едем, – сухо ответил Фальковский.
Дрожки катили несравненно мягче нашей тележки. На козлах сидел солдат в тусклой каске с гребнем, драгунском мундире, с палашом, болтающимся в такт движению.
Мы проехали ворота грязно-белой стены, Китай-город. Быстро прокатили по улице, которой я не узнал, но по расположению это была Ильинка, и оказались на площади, в конце которой игривой пирамидой стоял Василий Блаженный. Красная площадь!
Необычный, но такой неоспоримый ее облик поразил меня. Возможно, потому, что беленые стены Кремля показались ниже, возможно, потому, что между зубцами кое-где пробивалась трава, возможно, потому, что ее пустынное, не везде вымощенное пространство пересекал выводок утят, но Красная площадь предстала вдруг такой домашней и близкой, что на мгновение показалась просторным двором моего детства.
Дрожки, подпрыгивая, проехали мост у ворот. Внутри стен тоже веяло чем-то домашним. Между ветхими домами, которые еще здесь уцелели, на веревках болталось белье. Над ними торжественно неспокойным светом горело золото глав.
Я взглянул налево. Там в зеленых садах, желто-белых пятнах соборов, каком-то паутинном, золотистом блистании воздуха раскинулось Замоскворечье. Чернел массивный Каменный мост, в его частых арках до пены бурлила вода. Дальше торчали мачты кораблей.
Мы выехали из Троицких ворот, прокатили по горбатому мосту через Неглинную. Мужик, загнав лошадь по брюхо в воду, чистил ее скребком.
Красноватое здание университета осталось справа, и вот мы уже стучим по мосту, заставленному деревянными ларьками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21