А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

оставить человека на рабочем месте или дать ему временный отдых. Вообще многие нарушали этот закон, потому что в период временного отдыха зарплата уменьшалась).
Мой случай был из разряда пустяшных, и Зинченко выделил нам с папой маленькую «амфибию» типа маневренной ракеты – как раз к тому же забарахлил наш «роллер». Но и в воздухе иногда, и в закрытой «амфибии», было неспокойно: увидит тебя какой-нибудь весельчак и либо в хвост пристроится, либо рядом, совсем близко, летит – улыбочки, жесты, знаки, мол, ха-ха, открой окошко, автограф в воздухе.
И по телефону звонили – не отбиться. Конечно, в основном, девчонки, и, главное, – все жутко стеснялись. Я это понимал по маминому голосу: и я, и папа вообще перестали подходить к телефону.
Я странно жил в эти дни, трудно. Работы было по горло, само собой, но уставал я не именно от работы, а оттого, что постоянно думал: вот я бьюсь, бьюсь, думаю об этой чертовой семнадцатой молекуле, стараюсь изо всех сил, ни фига не выходит и… это хорошо, так и надо; а так было не надо, не хорошо: готовился колоссальный бросок в космос, колоссальный, не полет на одну из отдаленных (именно отдаленных) планет, а высадка с целью ее освоения, впервые в мире, и я прекрасно понимал, ну, просто по конструкции корабля, что вовсе не на Аяксе «Ц» будет летать наш новый космолет.
И с Наткой получалось неважно. Буквально на следующий день после «Тропиков» я вдруг ясно представил себе, что вот я зайду к ней или позвоню, а она поведет себя так, будто ничего и не было, будто мы с ней не гуляли по дубовой роще, не сидели в «Шоколаднице»; я так этого боялся, что никак не мог ни зайти к ней, ни позвонить.
Словом, я вкалывал на всю катушку, стараясь, с одной стороны, добиться перестройки этой чертовой семнадцатой молекулы и радуясь, с другой, что ничего у меня не получается. Главное, ужасно было думать, как же я поступлю, если найду правильное решение проблемы, а об этом никто еще не будет знать. Что я сделаю? Выберу, как бы это сказать, ну, науку, что ли, или там человечество, долг (о себе я не думал) и сообщу полученный результат Высшей Лиге (а тогда, я точно это знал, папе будет худо)? Или, наоборот, затемню результаты и дам папе самому решить проблему? (Тогда я, – закрыв глаза, я очень остро это чувствовал – буду просто негодяем в науке, именно негодяем – лучше и не скажешь.)
Иногда у меня мелькала мысль, что, скорее всего, наша человеческая психика устроена так, что если чего-то очень не хочется, то ты, хоть и будешь стараться изо всех сил, ничего все равно не добьешься. Сначала такое предположение меня радовало: в конце концов, никакой я не негодяй и не могу отвечать за нашу психику, раз уж она так устроена. Но потом совсем другое, неожиданное соображение совершенно это, первое, утопило. Это было странное соображение, какое-то новое для меня, удивительное; я точно помню, что раньше такие мысли и не прыгали, не булькали, не жили в моей голове; я вдруг остро почувствовал, что – да, конечно, само-то по себе все может произойти, но в любом случае все произойдет именно само по себе, плохое ли, хорошее, а мне остается только пристроиться к этому плохому или хорошему. И тут я впервые почувствовал, что, кроме моего как бы долга, или моего папы, есть еще я сам, я сам, и именно перед самим собой я обязан точно знать, как мне поступить. Мне самому, затерявшейся в космосе молекуле под названием «Рыжкин», нужно точно знать, что важнее, самому принимать твердые решения, а не просто шаляй-валяй, не просто: выйдет хорошо – радость, плохо – горе.
Я так удивился, увидев вдруг, как забурлила во мне эта свеженькая мысль, что сначала даже обрадовался: вот, мол, все вроде бы просто, приму решение – и все тут, какое ни приму, а сам все равно буду твердо уверен в его правильности, но после растерялся, и мне стало еще хуже; как поступить, я не знал, но уже и не мог спокойно думать, – мол, будь, как будет, – я уже был обязан как бы сам перед собой все знать заранее.
Теперь мне стало ясно, что ни о каких ходах и думать нечего: смешно было мечтать о том, чтобы сломать ногу и залечь в больницу или еще хуже – каким-либо образом, если проблему семнадцатой решу именно я, подсунуть верную мысль, ход папе. (У меня даже скулы до боли сводило от мысли, что он будет радоваться, не зная, что все это сплошной обман, просто я очень хорошо представлял себя на его месте.)
Довольно быстро я освоил управление «амфибией», которую нам с папой выделил Зинченко, и иногда по вечерам, когда мне становилось особенно не по себе, я говорил дома, что слетаю к кому-нибудь там из ребят, а сам плавно поднимался в воздух и, выбравшись из строгого, по правилам воздушного движения, надгородского пространства, летел по прямой куда глаза глядят, забираясь чуть выше воздушного уровня, где свои, менее сложные правила все же были, на уровень, где никаких правил не существовало, но просто было категорически запрещено летать вообще.
Я гасил сигнальные (обязательные для всех) огни и мчался с дикой скоростью над темной землей. Патрульные милицейские «амфибии» ничего поделать со мной не могли, я шел как темный призрак, без единого огонька, и они либо вообще не замечали меня, либо замечали слишком поздно – скорость у меня (хотя их «амфибии» были мощнейшие) была куда выше их: как-то я, размечтавшись о таких полетах, за три дня начертил и тайком за неделю собрал микроприставку к двигателю нашей «амфибии», которая легко, за считанные секунды, монтировалась или снималась с двигателя, запросто умещалась в моем портфеле и мощность двигателя увеличивала феноменально.
Я мчался в темном небе над темной землей с невероятной скоростью, внимательно следя за огнями патрулей, и возвращался обратно, когда совершенно выматывался от этой дикой гонки. Иногда я (хотя это тоже было запрещено), погасив сигнальные огни, зависал низко над «Тропиками», открывал иллюминаторы и долго сидел, ни о чем не думая и только чувствуя, как мягко по щекам, шее и волосам струится снизу теплый, влажный тропический воздух, а внизу, в гущах деревьев, за высоченными стенками из прозрачного плекса спросонья скандалят обезьяны и рыкают львы.
Однажды я, выбрав темный беззвездный вечер и тоже выключив сигнальные огни, завис прямо над Наткиным домом. Двигатель работал (я отладил его) почти бесшумно, я расхрабрился и опустился еще ниже, но не слишком близко, чтобы на меня не упал шедший из окон свет. Свет в ее комнате не горел, и мне стало нехорошо от мысли, что она не дома, прыгает где-нибудь, носится, хохочет, веселится и совсем не думает обо мне. Я подумал еще, что, может, она не в своей, а в другой комнате или сидит в темном тайничке у колодца, но это было всего лишь предположение, и я не успокоился.
Тут же я услышал, как резко хлопнула входная дверь коттеджа (калитка не щелкала, я знал твердо; слух мой был напряжен до предела, значит, кто-то вышел из коттеджа, а не вернулся домой), я мягко взмыл слегка вверх и увидел в слабых отблесках уличных фонарей, что от коттеджа к калитке идет ее отец, ну, это светило науки. Зачем-то я включил микрофон обратной связи с землей и направил луч щупа в сторону светила и вдруг услышал:
– Н-да-а-с!.. Это в наш-то просвещенный век… Забавно…
Молча он шел к калитке, но не дошел, остановился на полпути и начал (я даже обомлел) вслух читать стихи:


Среди зеленых свечек,
Подняв свои усы,
Сидит в траве кузнечик
И смотрит на часы.


Часы висят на ели,
Их стрелки – из смолы,
Они выводят трели,
Они темнят углы,


Они смущают травы,
И, завершая круг,
Седой и величавый,
Обходит их паук.


Сидит кузнечик в травке
И, лапками суча,
Он слышит, как канавки
По камешкам журчат.


И, растопырив усики,
Он в сумраке лесном
Ползет-ползет на пузике
Купаться перед сном.


Часы закрыл листочек:
Натикались вполне.
Паук, спокойной ночи!
Кузнечик спит на дне.


Не знаю почему – разволновался я ужасно.
Он замолчал.
После снова заговорил:
– Конечно, что-то в них от машины есть. Вполне. «Канавки по камешкам»… Н-да-с… Но иногда – странное чувство: очень человеческие стихи… И что это значит, что он «спит на дне», этот кузнечик? Погиб? Умер? Немного жутковато, когда смотришь на машину и знаешь за ней такое… Будто она – машина, но… но и еще что-то, нечто – нечто мыслящее , страшно сказать – о-ду-шев-лен-но-е… Н-да-с… Погиб кузнечик. Или нет?
Я резко рванул ручку вертикального полета, постепенно выводя «амфибию» носом по ходу движения, выжал полный газ и долго мчался прямо вверх, абсолютно строго вверх, удаляясь в черное небо точно (тютелька в тютельку) над домом Натки, и так летел долго-долго, выжимая из двигателя все, что только было можно, пока, наконец, не почувствовал, что в слоях атмосферы такой разреженности моя «амфибия» летать еще не может.
Я вернулся домой вымотанный – не рассказать.

– 14 –

Ночью мне приснился странный сон – не то занятный, не то неприятный – я так и не понял какой, не разобрался.
Будто в «Тропиках», в специальном павильоне появилось особое мороженое, ну совершенно особенное, такого в жизни еще никогда и не было: его можно было съесть сколько угодно, – страшно даже представить, потому что именно сколько угодно , – килограмм, тонну, целую гору; главное – вкусноты оно было невероятной, как в сказке. Я думаю, и идея этого феномена, и установка-изготовитель, и продукты из которых его делали, и специальные препараты – все изобрели люди феноменальной гениальности. А есть его можно было сколько угодно потому, что оно не насыщало, и ни объесться, ни даже наесться было нельзя: при изготовлении в него вводили какие-то такие компоненты и химические регуляторы, что оно, попадая в организм, не заполняло пустой объем в желудке, не перерабатывалось в какие-нибудь там калории или витамины, не насыщало, оставляя при этом в организме какой-либо шлак, отходы, а просто с помощью этих химических регуляторов и некоторых ферментов желудочного сока превращалось через несколько секунд после его попадания в желудок в обычную воду, влагу, легко и незаметно выходившую наружу в условиях тропического климата. И еще второй сюрприз: температура мороженого была нормальной, вовсе не холодной, эффект замораживания осуществлялся особым, другим, чем обычно, способом, а чувство холода во рту вызывал какой-то препарат, отдаленно напоминающий мяту – иначе говоря, простудиться было невозможно. Вкуснотища необыкновенная, не насыщаешься, не переохлаждаешься – ешь сколько угодно, а потому, раз никаких противопоказаний нет, то и талонов-ограничителей никаких не надо. Никаких! Ур-ра!
Не знаю уж, сколько я наел этого мороженого за три часа, наверное, уйму, но потом перестал, нет, само собой, мне не надоело, куда там, просто мне вдруг захотелось уйти из павильона, найти Натку и вернуться с ней обратно, и это чувство было сильнее. Но выйти из павильона я никак не мог, дверь была закрыта, спрос на это мороженое был так велик, что очереди стояли огромные, и администрация решила, что каждую новую партию желающих будут запускать раз в пять часов; чтобы никто из очереди не пытался ворваться и не было бы беспорядка, никого раньше этого срока наружу не выпускали, да, честно говоря, и желающих уйти не было.
Наверное, я был единственным, кто сидел в павильоне и не ел, я бы ел, само собой, и времени в запасе было целых два часа – просто я сидел и ломал себе голову, как же все-таки поскорее отсюда выбраться и найти Натку.
Вдруг (я даже вздрогнул) к моему столику плавно подплыла и тут же села девочка в синем, похожем на специальную форму (и я не ошибся), костюмчике, с каким-то особым фирменным значком на пиджаке. Она – вот главное, от этого-то я и вздрогнул – как две капли, воды была похожа на Натку, и это меня взволновало необыкновенно (Натка, Холодкова, прохладное мороженое, я и она, вместе – все совпадало), но при этом я точно знал, что это была не она.
– Меня зовут Алиса (заметьте – Алиса, как бы сладкое, вкусное имя), Алиса, – повторила она, протягивая мне руку.
– Рыжкин, – сказал я, протягивая ей свою, но она, слава богу, и глазом не моргнула, не узнала – то ли газет не читала, то ли портрет мой не запомнила, то ли фамилию.
– Я ученица спецшколы общественного питания, – сказала она, – и на время практики являюсь представителем фирмы «Детский мир», которая выпускает новый сорт мороженого – «Восторг». По поручению фирмы я изучаю спрос на «Восторг» и потребление «Восторга». Я заметила, вы перестали есть, почему?! Может быть, вы были нездоровы – грипп, ангина – до того, как пришли в наш павильон? Или, может быть, вы вообще не поклонник мороженого?
Идиотский вопрос!
Я отрицательно покачал головой.
– Тогда я приступаю к выяснению вопросов спроса по другим причинным каналам. Значит, у вас существуют другие причинные каналы?
– Не знаю, – сказал я. Бог ты мой, как феноменально она была похожа на Натку, только голос другой, не теплый, а холодноватый, холодный даже.
– Вы пришли сюда сытый, голодный, средний? – спросила она, доставая из фигурного карманчика красивую авторучку и длинный листок с каким-то текстом. – Итак, сытый, голодный, средний? Назовите, а я подчеркну нужное.
– Средний, – сказал я.
– Та-ак, теперь задумайтесь, представьте – у вас то же, что и по приходе, состояние насыщения – меньше – больше? Не появилось ли чувства сытости?
– Нет, не появилось, – сказал я.
– Прекрасно, подчеркиваю – «не появилось».
– Что же здесь удивительного, – сказал я. – Ваш «Восторг» и не должен насыщать, если я верно понял рекламу.
– Это-то мы и изучаем, так ли оно на самом деле.
– А я, пожалуй, несколько даже голоднее в сравнении с тем, как я себя чувствовал, когда пришел сюда, – сказал я. Она, честно говоря, начала слегка раздражать меня.
– Как-ак? «Восторг» в худшем случае может все же насытить, но не увеличить чувство голода!
– Вам не сказали в вашей фирме, – заметил я, – что очень сытый человек через несколько часов после принятия пищи снова способен испытывать чувство голода? Так, знаете ли, бывает в жизни…
– Нет, не сказали, – ответила она. – Далее. Простуды после «Восторга» не чувствуете, горло не болит?
– Нет, не чувствую, не болит.
– Подчеркиваю, – сказала она.
– Пожирнее, – сказал я.
– Что?
– Ничего. Это шутка, – сказал я.
– Я на работе, – сказала она. – Не мешайте подчеркивать.
– Значит, на мне ваша фирма испытывает «Восторг»?
– Да.
– А я от вас испытываю восторг.
– Мой домашний телефон, – сказала Алиса, – двести шестьдесят два – сто сорок девять – четыреста двенадцать – сто пятьдесят девять восемь нулей сто, добавочный «один». Сосредоточьтесь, добавочный – «один». Запомнить легко – «один».
О, как меня злило, что она, абсолютно похожая на Натку, такая же длинноногая, гибкая, лицо – как две капли воды, совсем, совершенно, ну, абсолютно не Натка! А вдруг Натка, на самом деле, если приглядеться, тоже такая? Нет, нет, не верю!
– Звоните после шести. Все обсудим.
– Например, – сказал я, – что вы не понимаете шуток? Это?
– Можно и это, – сказала она. – А потом сходим в кино, на Дину Скарлатти. (Вдруг мне показалось, что голос ее слегка потеплел, чуть-чуть.) У меня прическа, как у Дины Скарлатти, правда, недурная? Нравится? Ну!
– Вот видите, Алиса, – сказал я. Черт возьми, а вдруг это все-таки Натка, Натка, которая ненадолго заблудилась в сумрачных дебрях фирмы «Детский мир» и просто временно привыкла к другому, фирменному имени. – Видишь, Алиса, – продолжал я. – Можно, хоть и немного, но и на работе поболтать.
– Итак, – сказала она. – Чувства насыщения у вас нет. Простуды нет. Попробуйте поесть «Восторга» еще.
– Мне не хочется, – сказал я вяло.
– Но ведь помех нет. Я подчеркнула, что нет.
– «Подчеркнула» – «не подчеркнула», какое это имеет значение?! – Опять я готов был взорваться. – Сказано – не хочу.
– Фирма не настаивает, но нужно попробовать еще.
– А я не хо-чу! Я – против!!! Что значит, нужно?! Вы понимаете, фирма, что это…
– Алиса, – поправила она.
– Алиса, вы…
– Все верно. Фирма не настаивает. Так. Что у нас дальше? Ах, да! Может быть, причинные каналы отказа – иного толка? Здесь перечислено: «общее недомогание до поглощения», «общее утомление до поглощения», «чрезмерная сытость», «постоянная склонность к задумчивости»…
– Да, – сказал я. – Постоянная склонность к задумчивости. – Но она не обратила внимания.
– «Постоянные идеи», «внезапно возникшая идея».
– Да, внезапно возникшая идея.
– «Врожденное отвращение к мороженому».
– Во! Во! Вот это! Она очнулась.
– Но ведь не отвращение к «Восторгу»? – сказала она, вдруг улыбнувшись, как на рекламном листке «Пейте морковный сок «Нега».
Напугать бы ее, подумал я, так бы и осталась с этой улыбкой.
– Трудно, что ли, повторить? – сказала она капризно и жутко симпатично: на секунду передо мной мелькнула Натка.
– Бог ты мой, – сказал я.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12