А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Здесь выложена электронная книга Камешки на ладони автора по имени Солоухин Владимир Алексеевич. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Солоухин Владимир Алексеевич - Камешки на ладони.

Размер архива с книгой Камешки на ладони равняется 161.19 KB

Камешки на ладони - Солоухин Владимир Алексеевич => скачать бесплатную электронную книгу



VadikV


91
Владимир Алексеевич Сол
оухин: «Камешки на ладони»



Владимир Алексеевич Солоухин
Камешки на ладони


«Владимир Алексеевич Солоухин; Камешки на ладони»: Издательство
: «Советская Россия»; Москва; 1977

Аннотация

Жанр этой книги известного поэ
та и прозаика Владимира Солоухина трудно определить. И действительно, ка
к определить жанр произведения, если оно представляет собой разные мысл
и разных лет, мысли, возникавшие, скорее всего, не за писательским столом,
а как бы по ходу жизни. Эти «беглые мысли» записывались автором на клочка
х бумаги, а затем переносились в особую тетрадку.
Мгновенные впечатления, собранные воедино, как бы приглашают читателя к
размышлению, к беседе.

Владимир Алексеевич Солоух
ин (1924-1997)
Камешки на ладони

Предисловие

Иногда мне приходилось сидеть на морском берегу, усыпанном мелкими разн
оцветными камешками. Они, правда, сначала не кажутся разноцветными Ц эт
акая однообразная сероватая масса. Их называют галькой.
Сидя на берегу, невольно начинаешь перебирать камешки вокруг себя. Возьм
ешь горсть, просеешь сквозь пальцы, возьмешь горсть, просеешь сквозь пал
ьцы… Или возьмешь камешек и бросишь его в воду. Пойдут круги. Снова возьме
шь камешек и бросишь в воду. Занятие не то чтобы очень интеллектуальное, н
о нисколько не хуже домино или подкидного дурака.
Неожиданно один из камешков останавливает ваше внимание. Он округлый, по
лупрозрачный, но полупрозрачная сердцевина его слегка красновата, как б
удто в нем растворена капля крови.
Или, напротив, он черный, как лаковый, а по черному лаку Ц желтый узор, похо
жий, скажем, на пальму.
Или по цвету он обыкновенный, серенький, но по форме Ц чистая женская туф
елька.
Или он зеленый, а на нем летящая белая чайка. Да что говорить Ц бесчисленн
ы и разнообразны камешки на морском берегу!
Понравившиеся вам, так сказать, экземпляры вы невольно складываете отде
льно в купальную шапочку, или в башмак, или на разостланную газету. Хотело
сь бы их увезти в Москву, показать друзьям, самому полюбоваться зимой, всп
омнить о синем море.
Но красивых, необыкновенных камней набирается все больше, и тут вы начин
аете то, что можно назвать вторым туром.
Вы уже не обращаете внимания на рассыпанные прибрежные камешки, вы отбир
аете из тех, что были отобраны вами раньше. Вы кладете на ладонь с десяток
камешков и пальцем долго перекатываете их с места на место, пока не остан
овите свой выбор на трех, а остальные семь выбросите обратно на берег…
Теперь ближе к делу. Много лет назад я завел себе тетрадь в темно-коричнев
ом переплете, из тех, что у нас называются общими. При чтении книги, в разго
воре с друзьями, на писательском собрании, во время одиноких прогулок, в ж
арком споре мелькала иногда мысль… Впрочем, не то чтобы мысль Ц некая фо
рмулировка, некое представление, касающееся чаще всего литературы. Ну и
смежных искусств.
Это представление, эту формулу, эту мысль (может быть, в конце концов проще
всего сказать Ц мысль) я старался либо запомнить, либо записать на клочк
е бумаги, на авиационном билете, на листочке, выдранном из чужого перекид
ного календаря.
Когда такие бумажки накапливались по карманам, я доставал их, разглажива
л на ладони, потому что происходил отбор. Некоторые я переписывал в тетра
дку.
У меня была очень утилитарная цель. Я собирался писать, а впоследствии и п
исал роман, в котором (предполагалось) герои будут много разговаривать о
б искусств больше всего о литературе. Ну и о разных других вещах. Я думал, ч
то заготавливаю кирпичики для романа.
При написании романа существуют свои законы. Мои кирпичики все оставали
сь и оставались в стороне, а герои говорили то, что им было нужно говорить
по ходу дела.
Время от времени я брал из тетради иной камешек и вставлял его в очередну
ю статью. В иную статью я вставлял два-три камешка, и статья, мне казалось, с
тановил живее.
Потом начался третий тур. Подолгу я листал свою тетрадь и снова перебира
л и перебирал, пока какая-нибудь пятая или десятая запись не попадала в из
бранные. Я брал ее и заключал в более четкую и строгую форму. Практически э
то выражалось в том, что я выписывал ее из тетради с соответствующей лите
ратурной обработкой на отдельный лист бумаги.
Для очень внимательного читателя некоторые записи возможно, покажутся
где-то читанными. Вероятно, в моих же статьях. Или в «Письмах из Русского м
узея», или в том же романе «Мать-мачеха», или в книге «Слово живое и мертво
е», или в книге «Славянская тетрадь»…
По какому же принципу я предлагаю их, эти некоторые записи, читательском
у вниманию вторично? Принцип у меня такой. Если камешек был взят в статью и
з тетради, я его сохраняю и здесь. Если же он был найден в процессе писания
статьи или книги, то я его в тетрадь задним числом не вписывал и его на пре
длагаемых теперь читательскому вниманию страницах не окажется.
Друзья говорят: не торопись. Ведь придется еще и впредь писать статьи, кам
ешки пригодятся. А я отвечаю Ц пусть! Во-первых, насобираю еще. Во-вторых,
может быть, так даже интереснее. Одно дело, когда камешек теряется среди д
ругих бесчисленных камней, то есть среди многословия статьи, другое дело
, когда он отдельно лежит на ладони.
Надо бы и еще поперебирать, пропустить через четвертый тур. Да и те, что по
ка остались в стороне, в тетради, тоже не совсем еще выброшены и подлежат п
остепенной переборке.
Но и то правда, пусть поперебирает читатель. Если из всей этой высыпанной
перед ним на стол груды камешков он отберет для себя хотя бы пяток, и то ла
дно. Я ведь и собирал их только для того, чтобы показать людям, в надежде, чт
о некоторые из них окажутся забавными.
После журнальной публикации мне говорили, что иные мои суждения не бессп
орны. Но я и не обязывался изрекать бесспорные истины.

Камешки на ладони

В юности, в начале творческого пути, у поэта иногда вдруг получаются таки
е перлы искусства, которые изумляют всех.
Потом он приобретает опыт, становится мастером, постигает законы композ
иции, архитектоники, гармонии и дисгармонии, обогащается целым арсенало
м средств и профессиональных секретов.
И вот, вооружившись всем этим, он всю жизнь пытается сознательно достичь
той же высоты, которая в юности далась ему как бы случайно.

* * *

Можно исследовать химический состав, технологию производства, рецепты,
тайны мастерства и все точно узнать: почему фарфоровая чашка звенит крас
иво и ярко, а просто глиняная издает глухой звук.
Но мы никогда не узнаем Ц почему одни фразы, стихотворные строки, строфы
бывают звонкими, а другие глухими.
Дело вовсе не в глухих согласных, шипящих, закрытых и открытых звуках. Каж
дое слово без исключения может звенеть, будучи поставленным на свое мест
о. Слова одни и те же, но в одном случае из них получается фарфор, бронза, мед
ь, а в другом случае Ц сырая клеклая глина.
Один поет, а другой хрипит. Один чеканит, другой мямлит. Одна строка как бы
светится изнутри, другая тускла и даже грязна. Одна похожа на драгоценны
й камень, другая Ц на комок замазки.

* * *

Если около пчелиного улья поставить смородиновый, скажем, сироп, то он по
влияет на качество меда, на его витаминность, потому что пчелы будут сиро
п пить и незаметно подмешивать в натуральный, цветочный, собственно пчел
иный мед. Таким образом можно получить мед с молочным, морковным, лимонны
м, хвойным оттенками.
Точно так же книга, которую читаешь, когда пишешь что-нибудь свое, незамет
но влияет на то, что пишешь. Едва уловимый узор витиеватости и расцвеченн
ости появится на ткани произведения, если читаешь в эти дни книгу, написа
нную расцвеченно и витиевато. Налет сухости возникает, если читаешь суху
ю научную информацию. Печать лаконизма или расслабленности ляжет при чт
ении соответствующих книг.
Зная это, можно и нужно сознательно выбирать для себя чтение в зависимос
ти от того, что пишешь и какой «витамин» более для данного случая подходя
щ.

* * *

Почему герои «Мертвых душ» вот уже стольким поколениям читателей кажут
ся удивительно яркими, выпуклыми, живыми? Ни во времена Гоголя, ни позже, я
думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрева, ни П
люшкина. Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнает… с
ебя! Характер человеческий очень сложен. Он состоит из множества склонно
стей. Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), р
асщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизирова
в ее, создал самостоятельного героя. В зародышевом состоянии живут в каж
дом из нас и склонность к бесплодному мечтательству, и склонность к хвас
товству, и склонность к скопидомству, хотя в сложной совокупности характ
ера никто из нас не Манилов, не Ноздрев, не Плюшкин. Но они нам очень понятн
ы и, если хотите, даже близки.

* * *

Ко всему, что я описал в своих книгах, у меня притупляется интерес в жизни.
Шагреневая кожа.

* * *

Читая некоторые книги, я как на оселке правлю свой язык. На иных книгах я п
равлю свою гражданскую совесть.
Есть убежденность, что большими знаниями можно погубить в себе поэзию. Р
ациональное зерно здесь заключается в том, что с приобретением знаний ут
рачивается непосредственность восприятия мира, способность удивлятьс
я, развивается рефлексия…
Но, по-моему, дровами можно завалить и потушить только слабенький огонек.
Большой, разгоревшийся костер дровами не завалишь. Он разгорится еще ярч
е.

* * *

Нужно попасть камнем в цель на далеком расстоянии. У человека, умеющего д
алеко кидать камни, при этом будет одна лишь трудность Ц попасть. Докину
ть до цели для него не проблема. Это для него Ц само собой разумеется.
Если же человек едва-едва добрасывает камень до нужного места, то где уж е
му попасть.
Литературная техника, собственно литературное ремесло, и есть вот это ум
ение «докинуть».
Нужно, чтобы все эти рифмы, внутренние рифмы, разноударные рифмы, мужские
и женские рифмы, ассонансы, аллитерации и прочее, нужно, чтобы это не было
проблемой, а было как умение легко докинуть камень до цели. Тогда вся энер
гия сосредоточится именно на том, чтобы попасть в цель.

* * *

Наши критики, разбирая то или иное произведение чаще всего говорят, так с
казать, о курсе корабля и совсем не говорят о его плавучести, о его навигац
ионных качествах, а тем более об отделке салонов, палуб, кают.

* * *

Если для всех людей сахар сладок, а соль солона, если для всех ландыши пахн
ут ландышами, а навоз навозом, если для всех больно есть больно, а сладостр
астно есть сладострастно, то не предположить ли, что и все иные чувства лю
дей, если не вполне одинаковы, то сходны.
Чувство нежности, жалости, жадности, любви, горя, тоски, грусти, скуки, раск
аяния, страха, гордости, возмездия Ц все эти чувства для всех людей «на вк
ус» одинаковы.
Если бы было по-другому, искусство не могло бы существовать.

* * *

У него ладный, хорошо работающий поэтический аппарат. Но ему нечего в это
т аппарат запускать.

* * *

Спортсмен-марафонец бежит, преодолевая свою классическую дистанцию Ц
сорок два километра. Вдруг его остановил человек и говорит:
Ц Здесь в стороне, всего триста метров, есть табачный киоск, сбегай, купи
мне сигарет.
Ц Но я преодолеваю дистанцию…
Ц Вот именно, все равно ты уж бежишь. Что тебе стоит сделать лишних полки
лометра. Это займет у тебя пять минут. Ну что тебе стоит…
Ситуация фантастическая. Но я думаю о ней всякий раз, когда звонят из реда
кции и просят написать статью.
Ц Но я пишу сейчас повесть (или роман).
Ц Это займет у вас два дня. Нужно восемь страничек на машинке.
Ц Но я пишу повесть.
Ц Вот именно, все равно пишете. В повести небось будет четыреста страниц
, так что вам стоит написать лишние восемь…

* * *

Хорошему, тонкому скрипичному мастеру один приятнль во время выпивки со
ветовал:
Ц Слушай, сделай ты фортепьяну. Она большая, сколько денег сразу заработ
аешь.
Ц Не хочу делать фортепьяны! Ц восклицал мастер.
Мой друг, Миша Скороходов, живущий теперь в Архангельске, имея в виду, очев
идно, мои прозаические книги (сравнительно со стихами), и тоже во время вып
ивки мне сказал:
Ц Слушай, перестань делать фортепьяны.

* * *

Сколько людей на свете, столько и понятий о счастье, потому что счастье со
стоит в удовлетворен запросов, а запросы бывают разные. Русская пословиц
а говорит: «У каждого по горю, да не поровну. У одного похлебка жидка, у друг
ого жемчуг мелок». То же можно сказать о счастье.
Тем не менее у любого счастья существует фон, или, вернее, основа, и есть по
дробности крупных планов.
Наиболее прочной и, вероятно, единственно прочной основой является глуб
окая удовлетворенность главным делом своей жизни, которое тоже у каждог
о человека свое.
Личные, повседневные огорчения и радости (подробности крупного плана) мо
гут, конечно, на время заслонять основное. Но при отсутствии основного он
и не могут составить счастья.

* * *

Однажды я ночевал в коренном дагестанском ауле.
Днем, пока мы суетились и разговаривали, обедали и пели песни, ничего не бы
ло слышно, кроме обыкновенных для аула звуков: крик осла, скрип и звяканье
, смех детей, пенье петуха, шум автомобиля и вообще дневной шум, когда не от
личаешь один звук от другого и не обращаешь на шум внимания, хотя бы потом
у, что и сам принимаешь участие в его создании.
Потом я лег спать, и мне начал чудиться шум реки. Чем тише становилось на у
лице, тем громче шумела река. Постепенно она заполнила всю тишину, и ничег
о в мире кроме нее не осталось. Властно, полнозвучно, устойчиво шумела рек
а, которой днем не было слышно нигде поблизости, Утром, когда мир снова нап
олнился криками петуха, скрипом колеса, громыханием грузовика и нашим со
бственным разговором о всякой ерунде, я спросил у жителей аула и узнал вс
е же, что река мне не приснилась, она действительно существует в дальнем у
щелье за горой, только днем ее не слышно.
Каково же художнику сквозь повседневную суету жизни прислушиваться к п
остоянно существующему в нем самом и в мире, но не постоянно слышимому го
лосу откровения?
И я мог бы многое услышать в этом мире, но, к сожалению, сам я все время шумел
.

* * *

Красота окружающего мира постепенно аккумулировалась в душе древнего
человека. Потом неизбежно началась отдача. Изображение цветка или оленя
появилось на рукоятке боевого топора. Вместе с тем изображение топора ил
и оленя появилось на скале, высеченное при помощи камня или нарисованное
пометом летучей мыши.
Но что же все-таки было в начале: потребность души поделиться с другой душ
ой (рисунок на скале) или потребность украсить свой боевой топор и тем сам
ым выделить свою индивидуальность?

* * *

Мысль или образ, еще не отлитые в форму, не заключенные в формулу, в чеканн
ую фразу, в отточенную строфу, способны развиваться, детонировать, порож
дать цепочку, влекущую другие мысли и образы. Они, как летящая бабочка, кот
орую трудно разглядеть в подробностях, но следя за которой увидишь замыс
ловатые зигзаги ее полета и цветок, на котором она посидела, и другую бабо
чку, которую она спугнула, и темную ель, на фоне которой творился ее золоти
стый зигзаг.
Напротив, мысль или образ, облеченные в форму, это та же самая бабочка, но у
же пришпиленная булавкой. Ее теперь легче разглядывать и изучать, но жда
ть от нее больше нечего, она вся тут и никаких золотистых зигзагов, никаки
х неожиданностей подарить нам не может.

* * *

Чтобы любить и защищать родную культуру, достаточно, может быть, родитьс
я в своей стране, среди своего народа и, так сказать, впитать национальные
чувства с молоком матери.
Чтобы любить и защищать культуру другого народа, нужно обладать самому в
ысокой и широкой культурой.
Чтобы защищать и сохранять свою культуру, достаточно быть русским, грузи
ном, немцем, итальянцем, испанцем…
Чтобы сохранять культуру другого народа, надобно быть не меньше, чем чел
овеком.

* * *

Вот область человеческой деятельности, в которой человечество с тех пор
, как оно себя помнит, не сделало ровно никакого прогресса. Я имею в виду од
омашнивание животных. В самом деле, все современные домашние животные уж
е были как бы с самого начала: корова, лошадь, кошка, собака, овца, коза, осел,
верблюд… На своей памяти человек не прибавил к этому списку ни одного жи
вотного. Если иметь в виду одомашнивание целого вида, а не приручение отд
ельного экземпляра, например: белки, лося, ежа или даже волка.

* * *

Писатель мне говорит: «Пишу сейчас книгу. Форма Ц дневник. Впрочем, никто
не будет обращать внимания на то, как книга написана, все будут поглощены
смыслом».
Так-то так. Но все же, чтобы люди не замечали, как книга написана, нужно един
ственное условие: она должна быть написана хорошо.

* * *

Умопомрачительное искусство циркачей. Кажется неправдоподобной эта то
чность движений, эта способность в такой степени управлять своим телом.
Это на грани с чудом.
Но когда я смотрю цирковую программу, я после третьего номера как-то сраз
у перестаю всему удивляться. Мне кажется, что они все могут. И так могут. И э
дак могут. Еще и не так могут. Невероятно, сногсшибательно, конечно, но есл
и они умеют так делать, что же, пусть.
Между тем вопрос не лишен интереса. В нем гнездит одна из важнейших пробл
ем искусства.
Художник Ц как бы гениален он ни был Ц приглашает читателя (или зрителя,
если это художник-живописец) в сопереживатели. Читатель переживает судь
бу Анны Карениной, Печорина, Робинзона Крузо, Гулливера, Тома Сойера, Дон-
Кихота, Квазимодо, Андрея Болконского, Тараса Бульбы… Он переживает или
сопереживает все, что происходит с героями, как если бы это происходило с
ним самим. Отсюда и острота переживания, отсюда и сила воздействия искус
ства. Если читатель и не подставляет себя полностью на место литературны
х героев, то он как бы находится рядом с ними, в той же обстановке. Он не прос
то свидетель, но и непременно соучастник происходящего.
В цирке этого приглашения в соучастники не происходит. Я могу вообразить
себя Робинзоном Крузо, Дубровским или д'Артаньяном. Но я не могу вообрази
ть себя на месте циркача, зацепившегося мизинцем ноги за крючок под купо
лом цирка, висящего вниз головой, в зубах держащего оглоблю, с тем чтобы на
оглобле висело вниз головами еще два человека и чтобы все это быстро вра
щалось. Я не могу представить себя стоящим на вертком деревянном мяче и ж
онглирующим сразу двадцатью тарелками.
Они это умеют, пусть делают, а я буду глядеть на них со стороны. Сногсшибат
ельно, конечно. Но если они умеют…

* * *

Самое определяющее слово для писателя и художника вообще и самый большо
й комплимент ему Ц исследователь.
Бальзак исследовал, скажем, душу и психологию скряги Гобсека, Толстой Ц
душу и психологию женщины, изменившей мужу, Пришвин Ц вопрос о месте при
роды в душе и жизни человека, Пушкин Ц вопрос отношения личности и госуд
арственности («Медный всадник»), Достоевский Ц взаимодействие добра и з
ла в душе человека… Да мало ли! Современные наши писатели тоже пытаются и
сследовать, один Ц психологию человека на войне, другой Ц проблемы кол
хозного строительства, третий Ц быт городской семьи, четвертый Ц отнош
ения между двумя поколениями…
Итак, писатель Ц исследователь, и как таковой должен быть элементарно д
обросовестным. Это самое первое, что от него требуется.
Исследователь-ботаник, обнаружив новый цветок о шести лепестках, не нап
ишет в своем исследовании, что лепестков было пять. Сама мысль о таком пов
едении ботаника абсурдна. Географ, обнаружив неизвестную речку, текущую
с севера на юг, не будет вводить людей в заблуждение, что речка течет на во
сток. Исследователь, сидящий на льдине около полюса, не будет завышать ил
и занижать температуру и влажность воздуха, чтобы кому-нибудь сделать п
риятное.
Только иные писатели позволяют себе подчас говорить на белое черное, оче
рнять или, напротив, обелять действительность. В таком случае Ц исследо
ватели ли, то есть писатели ли они?

* * *

Есть игра, или как теперь модно говорить Ц психологический практикум. З
аставляют быстро назвать фрукт и домашнюю птицу.
Если человек выпалит сразу «яблоко» и «курицу», то считается, что он мысл
ит банально и трафаретно, что он не оригинальная, не самобытная личность.
Считается, что оригинальный и самобытный человек, обладающий умом из ряд
а вон выходящим, должен назвать другое: апельсин, грушу, утку, индюка.
Но дело здесь не в оригинальности ума, а в открытом простодушном характе
ре или, напротив, в хитрости и лукавстве. Лукавый человек успеет заподозр
ить ловушку, и хотя на языке у него будут вертеться то же яблоко и та же кур
ица, он преодолеет первоначальное, импульсивное желание и нарочно скаже
т что-нибудь незамысловатее вроде хурмы и павлина.

* * *

Памятник «Тысячелетие России» в Новгороде. На барельефе, как известно, с
то девять человек, удостоившихся, сподобившихся олицетворять отечеств
о и его славу. Конечно, тут не все люди, кто мог бы олицетворять, всех невозм
ожно было бы уместить. Значит, был строгий выбор, а в выборе была тенденция
.
Есть Пушкин, но нет Белинского, есть Гоголь, но нет Степана Разина. Есть Су
санин, но нет Пугачева, есть Минин, но нет Булавина, есть Лермонтов, но нет Р
адищева…
Можно было бы теперь упрекнуть тех, кто выбрал, за такую тенденцию, за таку
ю ограниченность. Но, с другой стороны, разве одни не попавшие, не сподобив
шиеся могли бы составить Россию без тех, кто сподобился и попал?

* * *

Мастер говорит: «Ты сидишь и чеканишь два года серебряный рубль, и получа
ется изумительное изделие ручной чеканки. А в это время со штамповочного
станка выбрасывают на рынок те же по рисунку алюминиевые рубли и пускаю
т их по той же цене».
Происходит девальвация мастерства и искусства.

* * *

Для художника весь материал, Ц а он в объеме не имеет пределов, ибо в коне
чном счете он Ц сама жизнь, Ц это как обыкновенное солнце. Его много, оно
везде. Оно обладает своими качествами: теплое, светлое, Однако, чтобы резк
о проявить его основное качество, чтобы воочию показать, что солнце Ц эт
о огонь, мы должны собрать его рассеянные лучи в пучок при помощи двояков
ыпуклой линзы. Образуется маленькая ослепительно-яркая точка, от которо
й тотчас начинает куриться дымок.

* * *

Сущностью любого произведения искусства должно быть нечто объективное
в субъективном освещении. Например, художник пишет дерево. Но это значит,
он пишет: «Я и дерево». Или: «Я и женщина», «Я и русский пейзаж», «Я и кавказс
кий пейзаж», «Я и демон», «Я и московская улица»…
Значит, нужно изобразить основные характерные признаки московской ули
цы так, чтобы в них сквозило отношение художника к изображаемому: то ли он
любит московскую улицу Ц и она кажется ему прекрасной и величественной
, то ли он не любит ее Ц и она представляется унылой, серой, холодной, не жив
ой.
Ну, а как быть художнику, если ему нужно изобразить: «я и вся земля», «я и чел
овечество», «я и вселенная»?
Может быть, именно в этой точке начинается Рерих.

* * *

В одном романе Жюль Верна люди решили при помощи выстрела из огромной пу
шки сместить ось земного шара. Тогда растопились бы полярные льды, полов
ину Европы, в том числе и Париж, залило бы водой и так далее.
Время выстрела было объявлено. Европейцы в панике ждали часа катастрофы.

Только один математик сидел спокойно в парижском кафе и пил кофе. Он пров
ерил расчеты безумцев, нашел ошибку в расчетах и знал, что ничего не произ
ойдет.
Как часто во время литературных дискуссий и шумных кампаний приходится
довольствоваться грустной ролью математика, спокойно пьющего кофе.

* * *

Что значит Ц знаю ли я этого человека? Это значит Ц знаю ли я, как он посту
пит в том или другом случае, в той или иной сложившейся обстановке.
Я жил сорок дней в Малеевке. Писал рассказы, роман, катался на лыжах, читал,
слушал самого себя.
Однажды пошли стихи. Четыре стихотворения за три дня. Потом стихи прекра
тились так же неожиданно, как возникли. Значит, из сорока дней три оказали
сь стихотворными. Но чтобы эти три дня подкараулить, нужно было все сорок
дней прислушиваться к самому себе.
Если бы эти три дня пришлись на Москву (с утра Ц телефонные звонки, в один
надцать Ц встреча в редакции, в три Ц совещание, в шесть Ц просмотр ново
го фильма), то написанных мною четырех стихотворений не появилось бы. Я та
к и не узнал бы, что у меня, оказывается, было три стихотворных дня.

* * *

Ужасной машиной зубной врач сверлит зуб. Он может сверлить его очень дол
го и высверлить почти весь, и все Ц не больно. Но вдруг острая боль пронза
е все тело, каждую клетку. Кажется, больно и в мозгу, и в сердце, и даже в пятк
ах. Значит, сверло дотронулось до обнаженного нерва.
Я не знаю, от чего это зависит, но огромное большинство произведений совр
еменного, да и не только современного искусства, как бы добротны, обстоят
ельны и художественны они ни были, не дотрагиваются до нерва. Их читают, от
зываются одобрительно, даже рекомендуют читать друзьям…
И вдруг с одним из произведений происходит нечто. Вырывают из рук, говоря
т взахлеб, звонят по телефону, в библиотеках очереди, книгопродавцы дост
ают из-под прилавка… Книга зацепила за нерв, и сразу все и везде: в Москве, в
Ленинграде, на Камчатке Ц почувствовали, что больно.
Ни зубной врач, ни художник не знают, что сейчас-то, сию-то секунду они дотр
агиваются до нерва. Это происходит неожиданно для них самих, и они узнают
об этом уже по реакции пациента или читателя: по вздрагиванию, по вскрику
или даже по воплю.

* * *

Телепатия Ц вещь настолько же реальная, как телевидение или радио. Коне
чно, сидя в Москве, читать мысль человека, идущего теперь по улице Лондона
, кажется невероятным, неправдоподобным. Но еще более неправдоподобным к
азалось лет двести-триста назад, что, сидя в Москве, можно смотреть футбол
ьный матч, происходящий в Лондоне.
Конструктор, конструируя человека, вмонтировал в него и аппаратик для пе
редачи и приема мысли на расстоянии и вообще для передачи мыслей другим
людям без посредства слов, жестов, мимики и выражения глаз. Известно даже
месторасположение этого аппаратика в мозгу.
Но что делал бы дикарь, никогда не соприкасавшийся с цивилизацией, если б
ы ему в руки попал транзистор? Вероятно, он повертел бы его в руках и поста
вил бы у себя в пещере, как украшение, или таскал бы на шее, как талисман.
Я хочу сказать, что конструктор, дав человеку аппарат для самой совершен
ной и могучей связи, почему-то не вложил в человека умения пользоваться э
тим аппаратом, считая, вероятно, что на ранних стадиях развития человек н
е то что недостоин, но неспособен пользоваться этим разумно и не во вред. В
самом деле, представьте, что мы читали бы все мысли друг друга и могли бы п
роизвольно влиять на поступки других людей!
Неумение пользоваться телепатией такое же благо, как и то, что маленькие
дети не умеют пользоваться папиным ружьем или пистолетом. Вероятно, мы д
олжны дорасти и научиться сами на какой-то стадии своего развития включ
ать и выключать тот аппарат, который есть в каждом из нас со дня рождения.

Если только это не атавизм. То есть могло быть и так, что на самых ранних по
рах аппарат действовал, а когда мы познали речь и когда усложнились чело
веческие отношения, он автоматически отключился.

* * *

Его книги (Герцен, Эренбург, Вересаев…) насквозь рациональны, но читать их
все-таки интересно, потому что он умен. Страшно, когда рационален глупец.


* * *

На каждом вечере меня спрашивают, как я отношусь к Евтушенко.
Я отвечаю очень просто: все, что написал я, я не променяю на все, что написал
он.

* * *

Лучше всего исполнять какую-либо должность можно тогда, когда не боишьс
я ее потерять.

* * *

Сомневаясь в чувствительности растений, указывают прежде всего на отсу
тствие того, что у людей и животных называется нервами.
В самом деле, нет не только нервов, но и мозга, то есть места, органа, командн
ого пункта, пульта управления, куда сбегались бы по нервам все раздражен
ия.
Если, рассматривая человека (или кролика) и удивляясь сложности, точност
и и целесообразности его действий и действий каждого органа в отдельнос
ти, мы все же можем сказать, что всем заведует мозг, то глядя на растения и у
дивляясь сложности, точности и целесообразности его действий, мы вынужд
ены удивляться еще больше, не находя главного, командного органа, подобн
ого мозгу.

Камешки на ладони - Солоухин Владимир Алексеевич => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Камешки на ладони автора Солоухин Владимир Алексеевич дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Камешки на ладони у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Камешки на ладони своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Солоухин Владимир Алексеевич - Камешки на ладони.
Если после завершения чтения книги Камешки на ладони вы захотите почитать и другие книги Солоухин Владимир Алексеевич, тогда зайдите на страницу писателя Солоухин Владимир Алексеевич - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Камешки на ладони, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Солоухин Владимир Алексеевич, написавшего книгу Камешки на ладони, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Камешки на ладони; Солоухин Владимир Алексеевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн