А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Вы правы, заснуть не удастся, — сказал Никита.— Черт возьми, — удивился я.— А вы сначала закрыли глаза, потом открыли и чуть развели руками, — весьма довольный эффектом, пояснил Никита. — Люди почему-то склонны видеть чудо там, где имеет место элементарная наблюдательность. И вообще им всегда, во все времена очень хочется какого-нибудь чуда, недоступного их пониманию. Отсюда в прошлом Зевс и Дажбог, а сегодня летающие тарелки. Сыграем партию?— Боюсь вам проиграть, голова побаливает.— Вы боитесь другого. — Никита сделал умное лицо. — Шторма и всех сопутствующих штучек.— Ещё чего!— Зря храбритесь, Павел Георгич, это от незнания. Я же не боюсь признаться, что мне не по себе, мы уже тонн двадцать набрали.— Не так уж и много.— Опять от незнания, — строго указал Никита. — Во-первых, в шторм это довольно много, и во-вторых, Чернышёв решил не окалываться.— Почему же?— Говорит, что людей может смыть за борт, не хочет рисковать.— Значит, так и есть.— Лукавит! Бороться за живучесть судна нужно в любую погоду. Просто хочет набрать побольше льда.— В этом тоже есть логика, — сказал я.— Только не в шторм.— Но другие, которых мы собираемся учить, именно в шторм могут подвергнуться обледенению!— Каковы бы ни были результаты нашего эксперимента, первую нашу рекомендацию я могу сформулировать заранее: при штормовом предупреждении немедленно покидать зону обледенения.— А что думает ваш шеф?— Своего мнения Виктор Сергеич не скрывает: из шторма нужно выходить. Наша остойчивость уже нарушена, случись что с машиной — и неминуемо развернёт лагом к волне. Догадываетесь, что произойдёт в этом случае?— Догадываюсь, меня уже Перышкин просвещал. А Корсаков высказывал своё мнение Чернышёву?— Дважды и во всеуслышание.— А Чернышёв?— Пропустил мимо ушей. Вру, один раз он всё-таки отреагировал. — Никита скорчил гримасу, сжал губы и проскрипел голосом Чернышёва: — «Какие брюки посоветуете шить, Виктор Сергеич, узкие или широкие, а то до нас, глухой провинции, моды доходят с опозданием!»— Похоже. — Я невольно улыбнулся. — Корсаков, конечно, обиделся? Никита пристально и совершенно серьёзно на меня посмотрел.— Вы ничего не понимаете, Павел Георгич. До обиды ли, если мы идём на чрезвычайно опасное приключение!Второй раз за последние несколько часов на меня дохнуло холодом. И причиной тому были не столько слова Никиты, сколько необычный для этого насмешника торжественно-мрачный тон. Но не слепец же Чернышёв, попытался я успокоить самого себя, неужто он не видит того, что видит Никита?В коридоре послышались голоса, и в салон, чуть не сшибая друг друга, ввалились Ерофеев и Кудрейко. Широко расставив ноги и балансируя руками, они рухнули в кресла.— Ад кромешный! — бодро сообщил Ерофеев. — Баллов сорок, не меньше.— Это в столичной водке, — заметил Никита. — У вас работает подсознание.— А в самом деле, неплохо бы выпить, — подхватил Кудрейко. — У вашего шефа, — он кивнул на буфет, — не припрятано?— Идея! — Ерофеев сунул руку во внутренний карман куртки, ухмыльнулся при виде изобразившегося на наших лицах ожидания, сделал вид, что никак не может выдернуть застрявшую бутылку, и наконец, извлёк из кармана тоненькую книжку. — (Слушайте внимательно, алкоголики, вот что советует капитан Никифоров, если сложилась аварийная обстановка и нужно — цитирую: «готовиться к прыжку в холодную воду». Цитирую дальше: «Создайте в организме запас влаги, выпейте горячего чаю или кофе. Спиртные напитки категорически противопоказаны: алкоголь в организме отнимает у крови влагу, расслабляет нервную систему, мышцы и клонит ко сну». Так что давайте создавать запас влаги и готовиться к прыжку.Никита скривил губы.— Кладбищенский у вас юмор, Митя.— Ба, Никита празднует труса! — воскликнул Кудрейко. — Не зря капитан удалил его с мостика.— Вас, кажется, там тоже не задерживали, — злорадно сказал Никита.— Выперли, — весело признался Кудрейко. — Не устоишь, хотя мокрые мешки под ноги расстелили, чтоб не скользить. Федя и тот акробатические этюды за штурвалом исполняет. Когда мы шли в Антарктиду, нас тоже десятибалльный прихватил, но на «Оби» это куда легче.— Докладывайте обстановку, — нетерпеливо предложил я. — Сколько набрали?— А черт его знает, — пожаловался Ерофеев, — окна на мостике покрылись льдом, темень, разве поймёшь? Минут пять назад здоровая волна, кажись, часть льда с палубы смыла. Крена, сами видите, пока что нет, авось не перевернёт.— Авось, авось, — задумчиво повторил Никита, — где это я слышал? Вспомнил: любимое словечко Ньютона. Авось, говорил он, тело под действием силы тяжести упадёт на Землю.— Ну а если серьёзно? — потребовал я.— Не для печати? — опросил Ерофеев.— Не для печати.— Мы с Алесем не моряки, — сказал Ерофеев, — Чернышёву виднее. Но обледенение, Паша, идёт интенсивное, ванты, оттяжки и штаги уже приобрели характерный вид конусов, постепенно сходящихся кверху. Как это в вашей науке говорится, Никита, — увеличивается парусность судна, что ли?— Именно так. — Никита кивнул. — А увеличивающаяся парусность, как легко понять, вызывает, с одной стороны, возрастание кренящего момента от ветра, и с другой — уменьшение восстанавливающего момента. Следовательно…— … остойчивость судна ухудшается, — закончил Кудрейко. — Это мы проходили.— Ну, раз аудитория столь подготовленная, — высокопарно изрёк Никита, — то моя задача упрощается. Все участники лабораторных испытаний — и мы, и японцы, и англичане — едины в одном: в такой ситуации следует незамедлительно производить околку льда, начиная с высоко расположенных конструкций, чтобы в первую очередь уменьшить парусность. Это же рекомендуют делать все моряки, сталкивавшиеся с обледенением, в том числе, Митя, и капитан Никифоров. И этого почему-то не желает делать один капитан, называть фамилию которого считаю излишним.— Красиво говорит, — с уважением сказал Кудрейко. — Сразу видать интеллигентного человека.— Теория, — отмахнулся Ерофеев. — Кто в такой ветер полезет на мачту? Самоубийство.— Во-первых, — возразил Никита, — хорошо подготовленный матрос в состоянии это сделать. А во-вторых, нужно выходить из шторма, пока… не поздно.— Ну хорошо, выйдем, — угрюмо согласился Ерофеев. — А дальше что?— А дальше вам и карты в руки: определяйте вес льда, как и где он нарастает и прочее, — ответил Никита.— Ну определяли, а дальше?— Снова выйдем в море, продолжим эксперимент.— А чего его продолжать, если мы от него убегаем? — пытал Ерофеев. — Нет, брат Никита, тут что-то не склеивается… Я тоже не в восторге от личности Чернышёва, но котелок у него варит.— Никита, будь добр, чаю, — входя, попросил Корсаков. — Или, ещё лучше, крепкого кофе. Зря ушли, Митя, затаились бы в уголке. Вам было бы интересно понаблюдать за любопытным явлением: толщина льда явно возрастает по направлению от носовой оконечности к надстройке, это видно на глаз.— Из-за дифферента на корму? — предположил Никита.— И седловатости палубы, — добавил Корсаков. — Можно сделать предварительный вывод, что это явление приводит к дополнительному увеличению осадки судна носом и, следовательно, к увеличению интенсивности забрызгивания. Чрезвычайно важно будет замерить толщину и вес льда.— Мы здесь спорили, Виктор Сергеич, — сказал я, — правомерно ли продолжать эксперимент в такой шторм.Никита негромко выругался: покачнувшись, он выплеснул кипяток из термоса мимо кружки на скатерть.— Да, очень важно замерить, — с сожалением взглянув на пустой термос, повторил Корсаков. — Между прочим, части надстроек, над которыми колдовал Илья Михайлович, всё-таки обледенели… Павел Георгиевич, на ваш вопрос ответить затрудняюсь, на мостике командует капитан. Могу только сказать, что при испытаниях на модели такое пропорциональное количество льда уже вызывало опасность оверкиля — но то модель… Спасибо за кофе, Никита. Ну, не огорчайся.Корсаков поднялся и вышел, Никита удручённо сунул пустой термос в кронштейн.— Напоил шефа, — с насмешкой сказал Ерофеев. — За такое из аспирантуры можно вылететь вверх тормашками.— Вверх тормашками… — Никита зашлёпал губами. — Не у Гегеля вычитали, коллега? Не волнуйтесь за меня: для моего шефа научные интересы выше гастрономических…Никита говорил рассеянно, он будто к чему-то прислушивался, от него исходило какое-то беспокойство.— Вы ничего не чувствуете? — спросил он. Мы, все четверо, замерли и напрягли внимание. Через покрытые наледью иллюминаторы ничего не было видно. Судно скрипело, его подбрасывало вверх и швыряло вниз. Все, казалось бы, как полчаса назад, но что-то в поведении судна неуловимо изменилось, а что — я понять не мог.— Плавная качка, — чужим голосом сказал Никита.— Пугаете? — без улыбки спросил Ерофеев.Никита не ответил, но я увидел, что он сильно взволнован, и его волнение передалось мне. Плавной и продолжительной качкой судно предупреждает о том, что его центр тяжести переместился вверх и остойчивость на пределе — это я знал.— Никакая она не плавная, — словно убеждая самого себя, сказал Ерофеев.— Обыкновенная. Судно резко положило на левый борт. Нас с Никитой выбросило на стол, а Ерофеев и Кудрейко вместе с креслами полетели на переборку. Через несколько очень долгих секунд «Дежнев» выпрямился. Из коридора донеслась топот ног и чьи-то крики.— Может, и обыкновенная, — сказал Никита. Он шарил рукой по столу в поисках очков и был очень бледен. — Но из шторма нужно выходить.Рассудив, что наиточнейшую информацию я могу получить лишь на мостике (ну в крайнем случае наорут и выпрут), я опрометью бросился туда. К моему удивлению, там было спокойно: то ли мы, как упрекал меня Никита, и в самом деле перепугались от незнания, то ли пребывание на командном пункте обязывало находившихся там людей к самообладанию, но переговаривались они по-прежнему тихо и немногословно. На меня внимания никто не обратил. Я пристроился в углу рубки у очищенного от наморози окна и уткнулся взглядом в необычно толстую, сплошь обледеневшую мачту. Мне показалось, что впереди мелькают какие-то огни, и, не выдержав, я шёпотом спросил об этом у Лыкова.— Входим в бухту Вознесенскую, — неожиданно громко ответил он. — Васютин дежурному морской инспекции нажаловался, сукин сын, ЦУ десять минут назад получили.В голосе Лыкова, однако, я не уловил и тени осуждения — старпом явно «играл на публику». И, как тут же выяснилось, играл напрасно.— Не вводи в заблуждение корреспондента, — послышался из темноты голое Чернышёва. — Я задолго до ЦУ перетрусил, пятьдесят минут как идём к бухте. Успокоился, Паша?— А я и не волновался! — с вызовом соврал я. — Разве что чуть-чуть, когда «Дежнев» «задумался». У вас здесь никто не ушибся?— С чего это? — удивился Лыков.— Как с чего? У нас от крена все попадали, Ерофеев палец вывихнул.— Архипыч, у нас был крен? — спросил Лыков.— Это тебе приснилось, Паша, — проскрипел Чернышёв. — На спине спал небось.— С креном на левое ухо, — добавил Корсаков.Все засмеялись. Только сейчас я заметил, что Корсаков прижимает к щеке окровавленный платок.— Виктор Сергеич, я-то думал, что вы человек серьёзный… — упрекнул я.— Был, Павел Георгиевич. — Корсаков положил руку мне на плечо. — Особенно в тот момент, когда нас положило на борт. А теперь, простите великодушно, мне тоже хочется немного посмеяться. Чернышёв даёт рекомендацию Баландин ликовал зря: морская болезнь, от которой он так лихо открещивался, замучила его вконец. Когда мы пришвартовались и я спустился в каюту, Любовь Григорьевна заканчивала уборку и осунувшийся за часы невыразимых страданий Баландин смотрел на неё по-собачьи благодарными глазами.— Вы так добры, мне, право, неудобно… — мямлил он.— Неудобно брюки через голову надевать. — Любовь Григорьевна отжала тряпку в ведро. И ласково добавила: — Отдыхай, Жирафик, авось привыкнешь.Она ушла. Баландин крякнул и испытующе на меня посмотрел.— Прошлый раз вы, кажется, были зайчонком, — заметил я.— Надеюсь, вы не думаете, Паша… — Бледное лицо Баландина окрасилось в свекольный цвет. — Милая, на редкость отзывчивая женщина, правда?— Вам виднее.— И очень сообразительная: представьте себе, за каких-нибудь двадцать минут вникла в основы химии полимеров!— Да, в женщине это главное.— Ну, вот… — Баландин сокрушённо махнул рукой, мечтательно, как мне показалось, вздохнул и вдруг спохватился: — Так что у нас делается?Я коротко рассказал, забрался на верхнюю койку и, чувствуя себя совершенно разбитым, мгновенно уснул.Спал я тревожно. На меня валились какие-то глыбы, кто-то пытался меня бить, и я с криком просыпался. Сверху и в самом деле доносились стуки и скрежет, но ни сил, ни желания разбираться в их происхождении у меня не было.Утром я проснулся от назойливо проникающей в уши песенки. Голый по пояс, свеженький как огурчик Баландин брился безопасной бритвой и, ужасающе фальшивя, мычал какую-то мелодию, в которой с трудом угадывался «Танец с саблями». Оттянув двумя пальцами огромный нос, Баландин поскрёб под ним бритвой, весело промычал ещё несколько тактов и, ощерившись, стал скрести подбородок. Затем он полюбовался собой в зеркало, удовлетворённо протрубил конец мелодии и неожиданно показал самому себе длинный красный язык. Здесь я уже не выдержал, укрылся с головой одеялом и стал беззвучно содрогаться в конвульсиях.— Проснулись? — доброжелательно спросил Баландин. — Вставайте, без завтрака останетесь и на разбор опоздаете. А у нас происшествие! Пока я спал, на борту разразился грандиозный скандал, невольным виновником которого оказался Птаха. Помните стуки и скрежет, которые мешали мне спать? Это Птаха, желая преподнести капитану приятный сюрприз, вместе с пятью матросами за ночь околол и выбросил в море набранный нами лёд. Когда Чернышёв проснулся и вышел покурить на крыло мостика, он остолбенел: палуба была совершенно чиста, а Птаха, утомлённый, но чрезвычайно собой довольный, сбрасывал за борт последние осколки льда.— Хоть танцы устраивай, Архипыч, — похвастался он. — Как будто и в море не были!Что творилось! Чернышёв так орал на бедного Птаху, что сорвал голос, и Рая сейчас отпаивает его молоком с мёдом. Сначала Птаха оправдывался, что его, мол, никто не предупреждал, потом все понял и теперь сидит в своей каюте, отчаянно сквернословит и проклинает экспедицию, психов-учёных, Чернышёва и свою несчастную участь. Обо всем этом мне поведал Баландин, пока я одевался. Все кругом расстроены, упрекают друг друга: «Раньше нужно было лёд промерить!», — а экипаж толком ничего не понимает и посмеивается.Обсуждение событий минувшей ночи проходило в салоне.Сверх ожидания Чернышёв был вовсе не в плохом настроении. Обмотав по-домашнему горло полотенцем, он попивал маленькими глоточками тёплое молоко, по-кошачьи жмурился и благосклонно на нас поглядывал. Между тем мы знали, что ему по докладной записке Васютина за самовольство влепили выговор, о чём заботливо сообщили радиограммой; в ней же указывалось, что в случае повторного нарушения будут приняты более строгие меры.— Никита, — просипел он, — будь добр, не в службу, а в дружбу, если не трудно, позови, пожалуйста, Птаху.Джентльмен, да и только! Когда же в салон, тяжко вздыхая и потупясь, вошёл Птаха, мы поразились по-настоящему.— Прости меня, Костя, — проникновенно сказал Чернышёв. — Я ж тебя не предупредил, что науке лёд нужен, правда?— Ага, — недоверчиво глядя на капитана, буркнул Птаха.— Значит, я и виноват, — резюмировал Чернышёв. — Пёс с ним, со льдом, что мы, нового не наберём, что ли? Этого добра. Костя, на наш с тобой век хватит.Птаха замысловато, но обрадованно подтвердил эту мысль и был отпущен с миром.— Золотой малый, — поведал Чернышёв. — Бывает, ошибается, конечно, но у меня лично язык не повернётся его упрекнуть.— А кто на весь порт орал: «Услужливый Птаха опаснее врага»? — пробормотал Лыков, будто про себя.— Неужели нашёлся такой хам? — ошеломился Чернышёв. — Не перевелись у нас ещё грубые люди. С ними, я вам скажу, надо бороться, ты уж себя сдерживай, Лыков, не бери пример с Васютина, который никогда не будет человеком.— Точно, не будет. — Лыков ухмыльнулся. — Посвяти их, Архипыч.И нам была рассказана такая история. Несколько лет назад лучших капитанов премировали туристическими путёвками в Австралию, и одним из пунктов программы был осмотр крупнейшего зоопарка. Здесь Васютин и отличился. Подойдя к вольеру, где совершал отправления гигантского роста орангутанг, Васютин брезгливо посмотрел на него и глубокомысленно изрёк: «Никогда ты не будешь человеком!» Русским языком орангутанг не владел, но оскорбительную интонацию уловил и, быть может, не совсем тактично, но зато мгновенно на неё отреагировал: поставил под зад лапу и… Скорбящего философа кое-как отмыли из шланга, посочувствовали, как умеют в таких случаях сочувствовать моряки, и, хотя Васютин изо всех сил старался обратить то происшествие в шутку, неверие в творческие возможности орангутанга ему дорого обошлось:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24