А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сад содержался в тюрьме Пикпус под Парижем (сейчас это часть города, существует одноименная станция метро). Туда же, к тюрьме Пикпус, была перевезена гильотина с площади Согласия, потому что жители Парижа уже не могли переносить запах крови, стоящий над площадь Согласия. Теперь запах крови с лета 1793 года стоял над тюрьмой в местечке Пикпус. Из своего тюремного окна Сад мог видеть ежедневные казни. Так что ему досталось, гражданину Саду.
В конце жизни в Шарантоне он жил уже посвободнее. Неплохой стол, вино, юная любовница. Он ставил свои пьесы, используя персонал Шарантона как актеров. Пьесы его, как мы знаем, были политически корректны, в них торжествовала добродетель.
Никаких мрачных сексуальных извращений в де Саде никогда не было, не надо путать его с Чикотило. Если он и кормил возбуждающими желание шпанскими мушками жену пекаря Роз Келлер в Аркое и проституток в Марселе, и пытался сечь их розгами, он делал это для усиления желания. Их и своего. Если он совокуплялся с проститутками в то время, как его натягивал слуга Ля Женесс, то в этом нельзя усмотреть даже гомосексуализма. 18 лек был веком крайне распущенным для французской знати, и дюк де Фронсак на рю Понт а Шу (Купустный мост, я жил в доме на углу Понт а Шу и рю де Тюренн) проделывал куда более экстремальные вещи, как я уже упоминал. И король Людовик, возможно, ловил порочное удовольствие, слушая доклады своего министра полиции. В архиве преступлений де Сада ему также вменяют в вину, что он имел в обычае нанимать к себе в замок служанками 15-летних девчушек из деревни. В зиму в замке ставили на совсем невинные спектакли, в которых наряду с женой Сада Реми-Пелажи участвовала ее сестра, а также эти 15-летние служанки. Не будет ошибкой полагать, что изобретательный маркиз знал, как употребить деревенских девчонок наилучшим образом. Однако, половина российских помещиков повинна в том же самом сластолюбии. Яснополянские крестьяне, говорят, до сих пор похожи на Льва Николаевича Толстого. Достоверно известно, что Альфонс Донатьен спал с сестрой жены и даже убежал вместе с ней в Италию, где его и арестовали. Это все "преступления" Сада.
А наказанию его подвергли несоизмеримому.
В мире его романов монументальные злодеи конкурируют в насилии. Но тут уже все ясно. Тому, кто видел подъезжающие к гильотине повозки, кто дышал запахом крови тем далеким летом 1793 года, а де Сад ежедневно ожидал, что его отправят на гильотину (легенда утверждает, что один раз его фамилию выкликнули, но писарь допустил ошибку в написании фамилии, и его не взяли в повозку). Такому человеку какие же еще книги писать?
Находясь в заключении в Лефортово, в крепости 17 века, построенной при царице Екатерине II, видя ее архитектуру, где внизу, от поста линиями расходятся коридоры, и вверх ведут лестницы, вижу какой великолепной сценической площадкой могла бы служить тюрьма Лефортово для Сада. Сюда посадило меня российское государство - великан-людоед Мински. Как никому другому в мире мне понятен Сад.
Странным образом у нас с Садом оказался один издатель. Жан-Жак Повер (Pauvert) купил мою первую книгу "Это я Эдичка" в 1979 году, в мае. Посредником послужил Николай Боков, предоставивший Поверу несколько глав, переведенных на французский. К несчастью, в том же году Editions Pauvert обанкротились. 22 мая 1980 года я прилетел в Париж, пытаясь спасти книгу. Я встретился с Повером, и он обещал мне опубликовать книгу в издательстве, с которым он ассоциируется. Что и случилось в ноябре 1980 года. Специальностью Повера был Сад. Еще в 1953 году его судили за то, что он осмелился опубликовать полное собрание сочинений Сада. На суде выступали знаменитые адвокаты, французские писатели. В конце концов с помощью Повера Сад прочно Сад прочно занял свое место во французской литературе. Похожий на усатого кота Повер выпустил подробнейшую биографию Сада, основанную на документах. Так что мы с Садом подаем друг другу руки сквозь века. Через издателя. И из тюрьмы в тюрьму.
Константин Леонтьев: эстет
В 1992 году я волею судеб оказался в Черногории. Когда мы въехали в ее древнюю горную столицу - Цетинье, фактически горную деревню, над нею висел леонтьевский дымок. Печи топились какими-то горными дровами. А может топили выкорчеванными старыми стволами фруктовых деревьев - вишен или слив, такой был терпкий, фруктовый дым. "О дымок мой, дымок мой, дымок. Над серыми садами зимы", - написал некогда лет за 120 до моего прибытия в Черногорию Константин Леонтьев. Он служил в российском консульстве недалеко от Цетинье - в Андрианополе, там же на Балканах.
Приехав в Цетинье из Титовграда я не вспоминал Леонтьева вовсе. Поездка моя никак не была связана с ним. Но вдохнув цетиньский дымок, я узнал его: это дымок Балкан, учуянный впервые Леонтьевым.
Константин Леонтьев один из немногих "шампанских" гением в общем-то удручающе тяжеловесной русской литературе. Молодым доктором офицером он участвовал в Крымской войне, подобно Льву Толстому, затем был дипломатом провел на Балканах более десятка лет. Обожал турок, презирал и не любил европейцев, ударил французского консула кнутом. Турок любил за их нецивилизованность, живописность костюмов, оригинальность характера. Написал гениальное эссе "средний европеец как орудие всемирного уничтожения" и эссе "Византия и славяне". В "Среднем европейце" сумел увидеть настоящую и будущую опасность человеку от буржуа-обывателя. "Неужели Александр в каком-нибудь крылатом шлеме переходил Граник, цезарь -Рубикон, поэты писали герои умирали... чтобы буржуа в своем кургузом пиджачке благодушествовал бы..." - возмущался Леонтьев. Дворянин, эстет он предпочитал варваров турок в шароварах, чалме и при ятагане. Собрату-дипломату только что приехавшему на службу, он советовал завести юную любовницу гречанку или албанку и сходить в бани прежде всего. Тогда он узнает Восток.
Романы ему не удавались. Но русский Оскар Уальд - Константин Леонтьев великолепен в своих статья и афоризмах. "Искусство Лжи" Уальда и "Средний европеец как орудие всемирного уничтожения" написаны собственно на ту же тему: обоим гениям и обританившемуся ирландцу и русскому предпочтителен эстетический взгляд на мир. Кентавры, птица рок, Сцилла и Харибда, Александр в крылатом шлеме - вот мир Уальда и Леонтьева, вот какой мир предпочтительнее им. А средний европеец и его кургузая экономика отвратительны обоим.
Леонтьев ревновал Россию к Толстому и Достоевскому. Его собственные романы успеха не имели. Зато сегодня Леонтьев все приближается и приближается к русскому читателю. Странный славянофил, в сущности скорее мусульманофил Леонтьев был впереди своего времени во многом. Первый импрессионист в русской литературе, не обсосанный, не банализированный критиками (в отличии от Толстого и Достоевского) Константин Леонтьев ждет читателя во всей своей свежести. Умер он, если не ошибаюсь, около 1891 года, но несмотря на это свежесть гарантирована.
Леонтьев параллелен и Уальду и Ницше. Недаром его иногда называли "русским Ницше". Общая у них основная тема - отвращение к современному европейцу-обывателю. (Ницше ненавидел более всего своих компатриотов немцев) в этом же к ним близок Уальд. Наш Леонтьев даже несколько опережает двух европейских гениев, родившийся в 1830 или 1831 году, он ранее сформулировал свои взгляды и умер на десяток лет раньше Уальда и Ницше. Правда Ницше уже в 1888 году сошел с ума (в этот же год погиб Ван-Гог) и последние 12 лет прожил в психиатрической лечебнице.
У Леонтьева была своя теория развития нации. Нацию он уподоблял растению. В жизни нации он разделял периоды: буйного роста, ясной зрелости, цветущей сложности, вторичного упрощения и гибели. Здесь Леонтьев близко сходится с другим русским прорицателем , родившимся лет за пять до его смерти и умершим через 30 - с Велимиром Хлебниковым, с его "Досками Судьбы". Оба фаталистичны.
В периоды ясно зрелости и цветущей сложности создается обычно Великая культура. Скажем, Древняя Греция за какие-нибудь несколько веков своего существования (с V по III век до н.э.) дала миру около 500 культовых гением: полководцев, драматургов, скульпторов, философов, математиков. Впоследствии эту теории развил Лев Гумилев. Он, конечно, подошел к ней несколько иначе, более по научному, объясняя вспышки пассионарности наций чуть ли не вспышками на солнце, но суть общая с Леонтьевым. А именно, что жизнь наций детерминирована определенными условиями, что нации рождаются и умирают, как люди и растения, имеют возраст.
Военный врач Константин Леонтьев разумеется исходил из естествоиспытательских идей своего времени. Он знал и любил естественные науки. Но свое время он значительно опередил. Тогда так не мыслил никто, ни в России, ни в Америке, ни в Европе.
Неудивительно, что общая масса современников относилась к писателю и философу Леонтьеву равнодушно, его едва знали, в то время как гремели Толстой и Достоевский. Леонтьев с его социальными идеями, с отвращением к европейцам и любовью к варварству, к туркам, с его импрессионизмом, был малопонятен. Граф Толстой был попроще, его романы были попроще, его видение мира: брюхатая Наташа Ростова, Пьер Безухов, тетешкающий ребенка, были свои, близкие.
В последние годы жизни, как известно, у Леонтьева появился молодой поклонник, тоже странный писатель Василий Розанов. Ему нравился Леонтьев реакционер и показной мракобес. Леонтьев предлагал заморозить Россию, дабы остановить процесс надвигающейся революции. Леонтьеву не вняли. Славянофилы считали его чудаком, цари, очевидно, тоже. А зря, совет был дельный. Россию заморозили уже большевики и до поры до времени заморозка действовала. Правда, через полсотни лет после революции доморощенные средние европейцы диссиденты - все же явились орудием всемирного уничтожения и своими стенаниями (как христиане Римскую империю) разрушили Великую Советскую Империю. Но Леонтьев этого всего уже не видел.
Велемир Хлебников: святой
В юности, где-то в возрасте двадцати одного года я переписал от руки три тома Хлебникова. Купить себе это очень редкое издание я не мог, ксероксов еще не существовало, поэтому пришлось переписать. Тетради эти куда-то делись. Потерялись на жизненном пути.
"И вот я снял курчавое чело с могучих мяс и кости... Где тот, кому молились раньше толпы?
...Но с ужасом я понял
что я никем невидим
что нужно сеять очи
что должен сеятель очей идти" - написал Хлебников в одном из последних стихотворений. Здесь совершенно ясно заявлена основная трагедия Велимира Хлебникова: его соревнование с Пушкиным. В соревновании он победил, снял курчавое чело, того кому молились раньше толпы с могучих мяс и кости. Однако победить Пушкина талантом, средствами поэзии оказалось недостаточным. Победа Хлебникова оказалась невидна всем, видна лишь немногим. И до сих пор не видна.
Хлебников не только неоспоримый гений поэзии 20-го века. Он намного крупнее и больше Пушкина, заявленного гением поэзии 19-го века. В 20-м веке было достаточное количество высокоталантливых поэтов, но все они: Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Крученых, но все они, плюс еще многие, без остатка умаляются в Хлебникове. То есть в полифонном, политематическом поэтическом мире Хлебникова звучали и мотивы Маяковского и Мандельштама и Пастернака и Крученых.., но их всех вместе может заменить один. Даже Блок с его якобы уникальной поэмой "Двенадцать" может быть найден в Хлебникове без труда. Это сразу несколько поэм, включая поэму "Ночь перед "Советами". "Ладомир" и "Война в Мышеловке" могут быть рассматриваемы как прототипы поэм Маяковского и, по всей вероятности, так оно и было. Маяковский слушал учителя. Велемир Хлебников сделал столько, что хватает как раз на дюжину первых русских поэтов 20-го века. Причина того, что он до сих пор невидим, непризнанны его поэтические размеры даже спустя 79 лет после его смерти в деревне Санталово - причина этого непоэтическая. Это лень, глупость и тупость наших современников. Подумать только - возвеличивать довольно ничтожную Анну Ахматову (прав был Жданов в своей оценке ее достаточно жеманных и мелких стихов), бессвязную Цветаеву, небольшого Пастернака и игнорировать поэта, написавшего "Усадьба ночью чингизхань!", мрачные строки "Войны в мышеловке": "Воскликнул волк:
- Я юноши тело ем! / Мы старцы подумать пора, что делаем...
...Иль пригласите с острова Фиджи
Черных и мрачных учителей
И изучайте годами науку
Как должно есть человечью руку..."
Хлебникова называют в ряду других поэтов. Но ему место впереди, одному. Одному ему стоять, держа в руках снятое с могучих мяс и кости "курчавое чело" - голову Пушкина. Конечно он прекрасно понимал, что соперник у него один - Пушкин. Со всеми другими он и не соревновался.
Одна из особенностей поэзии Хлебникова - он связан с Азией: Индией, как ни один русский поэт. "Рабыня с родинкой царей на смуглой груди" - Азия любовь Хлебникова. В его стихах во множестве встречаются имена полководцев и героев Азии. Возможно азиатская ориентация Хлебникова одновременно и причина отсутствия восторга по отношению к нему у законодателей нашей культурной моды. Ведь и дворянство и позднее русская интеллигенция и советская интеллигенция традиционно искали примеров для подражания на Западе. Потому и обласкан Пушкин, что он на самом деле - Евгений Онегин, - западный щеголь в воротничках, лакавший "вдову Клико", пунши, одетый в парижско-лондонские тряпки, подражавший англичанину Байрону и французу Просперу Мериме. Обезьяна в лампасах, на коротких ножках.
Хлебников легок, фантастически красив, яростен, оригинален. В тюремной библиотеке нет его стихов. Но даже то, что вспоминается - неотразимо.
"Там, где пели свиристели
Где качались тихо ели
Прилетели, улетели
Стаи легких времирей..."
Или:
"В этот день голубых медведей
пролетевших по тихим ресницам
Я предчувствую в бездне глаз
Приказанья проснутся"
Или:
"Шамана встреча и Венеры
Была прекрасна и ясна
Она вошла во глубь пещеры
Порывом радости весна..."
"Напрасно Вы сели на обрубок
Он колок и исцарапает Вас
Берет со стола красивый кубок
И пьет задумчив русский квас"
Или:
"Мы - воины смело ударим
Мечом по широким щитам
Да будет народ государем
Всегда, навсегда, здесь и тем!"
Мелкий поэт Самуил Маршак как-то сказал, что не может прочесть зараз более двух страничек Хлебникова. Дескать, поэт великий, но тяжелый. Маршак недоразвитый идиот, потому что стихи Хлебникова доступны детям. В них как раз детский взгляд на мир. Они лепечут по-детски, говорят строго по воински. Они просты и трогательно наивны и мудры одновременно. Это с Маршаком что-то не так, с его головой.
Страннический, отрешенный от мира образ жизни Велимира Хлебникова в дополнение к его стихам уж вовсе сделал из него поэта-пророка. Пророки, как известно, бродят по пустыням. В воспоминаниях Петровского рассказывается эпизод, когда Хлебников и Петровский ночевали в прикаспийской степи, и Петровский заболел. Хлебников покинул Петровского, и на все увещевания последнего не бросать его, ведь он может умереть, Хлебников спокойно ответил: "Степь отпоет", и взяв наволочку со стихами удалился. В этом эпизоде все по-христиански и по-апостольски просто и скупо. Этот эпизод как бы из Евангелия и скупая реплика: "Степь отпоет!" достойна окрестностей Тивериадского озера или каменной Галилеи. И не жестокость увела Хлебникова от Петровского, но апостолическое служение делу его - созидания хлебниковского поэтического мира. Мир этот уникальный достался нам.
Хлебников сродни только Ван-Гогу. Как и у великого( да-да великого, несмотря на пошлое преклонение и сегодняшней толпы. Это Пушкину не выстоять преклонения - он слишком мал, а Ван-Гогу преклонение пошляков нипочем) голландца у Велемира присутствовала в его характере изначальная наивность, религиозная простота - черты святости. Не имея угла своего, Хлебников бродил по полям и весям России, пошел с красноармейцами Фрунзе в персидский поход, лежал в харьковской психбольнице (на знаменитой Сабуровой дача, где лежали в свое время Гаршин и Врубель, и я грешный, почти ребенком), спал на полу в комнатах друзей и закончил свой век в деревушке Санталово, Новгородской губернии, в возрасте 37 лет. Позднее, стараниями его исследователя Харджиева прах был перенесен на Новодевичье кладбище. 30 лет назад я, живя на Погодинской улице, чуть ли не ежедневно наведывался на могилу Хлебникова, помню отнес ему на могилу и положил большое красное яблоко. В полном соответствии со святостью Велемира нет убедительных доказательств того, что это его кости лежат на Новодевичьем. Могила была общая и спустя много лет на Санталовском погосте уж никто и не помнил, тот ли это мужик, поэт ли...
По свидетельству современников у него были светлые водянистые глаза, как будто глядевшие внутрь его самого.

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":
Полная версия книги 'Священные монстры (портреты)'



1 2 3 4