А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Лимонов Эдуард
Первый панк (Обыкновенные инциденты)
Эдуард Лимонов
Первый панк
Обыкновенные инциденты
"СиБиДжиБи" находится вблизи пересечения Блеекэр стрит и Бауэри стрит славной по всему миру улицы бродяг. Грязь и запустение царят на Бауэри, бегущей от Астор Плэйс к Канал стрит. Фасады нежилых домов с заколоченными окнами, подозрительные китайские склады и организации (рядом - за Канал стрит - Чайнатаун), бары, воняющие мочой и грязными человеческими телами, пара убежищ для бездомных - вот вам Бауэри. "СиБиДжиБи" - музыкальная дыра, узкий черный трамвай, с которым связана так или иначе карьера любой сколько-нибудь значительной группы новой волны и позднее панк-групп, оспаривает мировую славу у Бауэри. Черный трамвай неудобен, тесен, всякий вечер туда набивается во много раз большее количество человечьих туш, чем дыра способна вместить, однако владельцы упорно держатся за первоначальный имидж дыры и не желают ее расширять, хотя, по всей вероятности, могли бы. Вокруг достаточное количество пустующих зданий.
Я увидел объявление об этом вечере в "Вилледж Войс". Случайно. Программа "СиБиДжиБи" публикуется в каждом номере еженедельника, и ничего удивительного в самом факте не было. Но в "Вилледж Войс" в этот раз анонсировали монструозное мероприятие! Объединенный гала-концерт поэзии(!) и панк-групп (!)
- Дичь! - сказал я себе. - Панки ненавидят стишки.
Однако белым по черному в объявлении значились имена участников: Аллен Гинзберг и Филипп Орловский, Джон Ашбери, Тэд Берриган, Джон Жиорно, Андрей Вознесенский... (Откуда на хуй Андрей Вознесенский - "специальный гость"?! Русские эмигранты утверждали, что его не пускают за границу). Были еще поэты помельче, имена которых я не упомнил. И были группы. Но какие! "Б-52", "Пластматикс", "Ричард Хэлл и его группа", а с ними - "специальный гость" сам Элвис Костэлло!
Я поклялся себе, что зубами прогрызу вход в дыру, как крыса. Я позвонил Леньке Лубяницкому, так как был уверен, что он всемогущ. Ленька - фотограф. Всемогущий Ленька жил тогда на шестой авеню у Тридцатых улиц и усиленно пробивался в люди. Он сам отштукатурил и перестроил производственное помещение в фотографическую студию и приобрел списанный сейф, чтобы хранить в нем фотоаппараты. Дом Леньки часто грабили. Под Ленькой жил слесарь. Над Ленькой - гадалка мадам Марго.
- Ленчик, - сказал я. - Я узнал, что Вознесенский в городе. Сегодня вечером в "СиБиДжиБи" выступает он и еще куча поэтов и панк-группы! Самые лучшие группы, самые крутые. Я хочу попасть туда. Пойдем?
- В начале откройте мне секрет, Поэт, что такое "СиБиДжиБи"? Вы ведь знаете, я неграмотный.
- Ленчик! Вы никогда не слышали о "СиБиДжиБи"? - Мне стало жаль Леньку.
- Никогда, Поэт. Простите мне мое невежество.
Я ему объяснил.
- Вам очень нужно туда попасть, Поэт?
- Очень, Ленчик. Я втайне решил взять с собой переводы нескольких своих стихотворений, чтоб, если вдруг представится возможность, прочесть их.
Шел 1978 год, ни эмигрантские, ни американские издания меня не печатали. Я страдал от комплекса неполноценности.
- Убедили, Поэт, - сказал Ленька. - Я тут, правда, собирался засунуть шершавого одной даме, но если Родина требует...
Ленька бывает до невозможности вульгарен. Как старый солдат, как холостяк старшина. Однако вульгарность ему идет. К тому же, у Леньки есть множество качеств, оттесняющих его вульгарность на задний план. Наше знакомство началось с того, что мы оказались сидящими рядом на полу чьей-то студии. Мы поговорили минут десять, ему нужно было уходить по делам... Вдруг я почувствовал, что новый знакомый опустил нечто в карман моего пиджака.
- В чем дело? - спросил я.
- Несколько долларов, - смутился Ленька. - Пойдите пожрите, Поэт, вы очень бледный.
Я хотел было гордо отвергнуть деньги, но он был искренне смущен, и я принял дар, пробормотав благодарности. Он угадал, я не обедал несколько дней. И с первого же дня знакомства он стал называть меня Поэтом...
- Родина требует, - подтвердил я. - Весь фокус состоит в том, как проникнуть внутрь помещения. На такую программу навалит половина Нью-Йорка.
- Проще простого, - сказал Ленька. - Скажем, что мы друзья Вознесенского. Попросим, чтобы он вышел.
- Я и правда знаю Вознесенского. Несколько раз встречал его в Москве у Лили Брик.
- И я знаю старого жулика, - захохотал Ленька. - Я видел его у Фени несколько дней тому назад. Он сделался очень похож на старого пэдэ, Поэт!
В программу Ленькиного пути наверх входит обязательное посещение богатых нью-йоркских евреев русского происхождения. Феня, в доме у которой он встретил Вознесенского, - одна из его связных. ("Связи", "паблик релейшанс" - важно называет эту свою деятельность Ленька) С Ленькой она говорит по-русски. Россия, оказывается, глубоко связана с Америкой. Феня сестра мультимиллионера Гриши Грегори. В жену Гриши - Лидию - был коротко влюблен сам Маяковский. Мой меценат Ленька сумел однажды протащить меня на обед к Грегори. Сидя под большой картиной Дали, старая, но красивая Лидия рассказала мне историю своего знакомства с Маяковским. Теперь, когда Лидия умерла от рака и Гриша в свою очередь умер, я, философски настроенный, вспомнил, что Маяковский называл Гришу Грегори - "Малая Антанта" - за его неустрашимую, мощную финансовую энергию. Видите, не только Россия связана с Америкой, но мир живых крепко соединяется с миром мертвых...
Когда мы на тридцать минут раньше, по моему настоянию, явились к "СиБиДжиБи", двери были еще закрыты, но у дверей уже стояла толпа, оформившаяся в очередь. Рядом, в скупом свете фонарей, пошатывалось несколько бродяг. Кто-то неудержимо мочеиспускался у стены. Струя протянулась через весь тротуар и даже журчала.
Бесцеремонно растолкав окружающих, Ленька нажал на дверь. Толпа за нашими спинами издала серию презрительных звуков, имевших целью высмеять Ленькину самоуверенность. Ленька, не смутившись, застучал кулаком в облезлую дверь. В двери, на уровне лица, было вмонтировано грязное стекло. Большой глаз под густой бровью появился за стеклом.
- Что стучишь?
- Мы есть друзья оф рашэн поэт мистэр Вознэсэнски.
Ленькин английский манерен, как высшее общество, в которое Ленька пробивается. Он немилосердно закругляет звуки, и получается пародия на оксфордский английский. Беспардонное нахальство звучит в Ленькином английском. Я думаю, трудно не принять всерьез такого явно притворного человека, не стесняющегося торжественно закруглять клоунские фразы там, где другой человек, попроще, расхохотался бы над самим собой.
- Мы приглашены мистером Вознэсэнски, - уточнил Ленька.
- Кем? - спросил глаз и, повозившись, приоткрыл дверь, вставив в щель ногу. Очевидно, чтоб мы не ворвались. Обладателем джинсовой ноги и бровастого глаза оказался красонощекий тип. Клетчатая рубаха расползлась на пышном брюхе.
- Рашэн поэт мистэр Вознэсэнски, - повторил невозмутимый Ленька, и его большое веснушчатое лицо сделалось важным.
- Я спрошу, - угрюмо сказал розовощекий, столкнувшись с проблемой, и запер дверь.
- Больше не откроет, - пессимистически комментировал я.
- Постучим еще. - Ленька спокойно и насмешливо посмотрел на меня.
За тем я его и взял. Ленька отличается от меня, как вездеход от хрупкого городского автомобиля. Он пройдет там, где я, застеснявшись, отступлю.
Краснощекий с брюхом явился в двери с девкой в джинсах и сапогах, волосы забраны сзади в конский хвост.
- Мистэр Вознэсэнски еще не явился, - сказала девка.
- Он нас пригласил.
Ленька грудью пошел на хвостатую и розовощекого. Они нехотя отступили, и мы вошли в дыру. Там было сыро.
- Если он вас пригласил, ваши имена должны быть в списке приглашенных. - Хвостатая взяла лежащий на черном ящике усилителя планшет с прижатым зажимом грязным листом бумаги. - Ваши имена?
Мы сказали ей имена. Разумеется, их в списке не имелось.
- Сожалею, - сказала хвостатая. Я увидел, что у нее кривой нос. Теперь хвостатая грудью пошла на Леньку. - Вам придется дождаться мистера Вознэсэнски.
- Мы подождем здесь. - Ленька увильнул от груди хвостатой в сторону.
- Сожалею... Подождите снаружи.
- Снаружи холодно. - Ленька озирался по сторонам, ища выхода из положения.
Это я увидел вдруг Аллена Гинзберга, вышедшего из темных недр помещения к стойке бара. Бар в "СиБиДжиБи" - примитивный загончик с прилавком. Алкоголи помещаются на полках вдоль стен. Автор поэмы "Вопль" сбрил бороду, но я узнал его по последним фотографиям.
- Вон идет Гинзберг! - дернул я Леньку за рукав.
- Аллен! - закричал Ленька. И, бросившись к Гинзбергу, схватил его за руку.
Впоследствии Ленька утверждал, что познакомился с ним в доме одной из еврейских дам. Мне лично показалось тогда, что Гинзберг видит его впервые.
- Андрэй Вознэсэнски пригласил нас. - Ленька указал на меня, оправдывая "нас". - Зыс из май дэр фрэнд - Эдвард Лимонов. Грэйт поэт.
Я пожал протянутую мне влажную руку Гинзберга.
- У нас маленькая проблема, Аллен. Андрей забыл включить наши имена в список.
- Это друзья русского поэта. - Гинзберг взял Леньку за плечо.
Хвостатая и розовощекий заулыбались.
- Идемте, я посажу вас за свой стол. Здесь всего десяток столов, и когда начнут впускать публику, мест мгновенно не будет.
Вслед за сияющей лысиной Гинзберга мы прошли во внутренности щели, к эстраде, и он усадил нас, как мне показалось, за самый выгодный стол. За соседними столами расположились уже зрители. Я отметил пожилую даму в черной шляпке с вуалью, несколько зловещего вида подростка с выведенными белой краской на спине кожаной куртки черепом и костями. Присутствовало и некоторое количество "гуд амэрикэн бойс" - толстошеих, розоволицых, с хорошо промытыми шампунем короткими блестящими шерстяными покровами на головах, с наметившимися, несмотря на крайнюю молодость, брюшками. За самыми ближайшими к сцене столами копошились завсегдатаи: бледные и тонконогие дети Манхэттана - местные punks с Нижнего Ист-Сайда. Дети восточно-европейских эмигрантов - поляков, евреев, украинцев и венгров - целым поколением вошли в панк-движение. Мне они безумно нравились, и я, человек без поколения, с тоской разглядывая их, подумал, что с каким бы восторгом и удовольствием я бы поиграл в их игры, если бы был помоложе. Их девочки - голорукие, тощие шеи торчат из газовых и капроновых облаков, ногти окрашены черным или зеленым лаком, - несомненно вульгарные, были, однако, неотразимо соблазнительны. Бодлеровский, городской порочный секс источали тощие молоденькие сучки большого города. Бледные, полувыбритые черепа. Голубые, белые, зеленые, красные волосы.
- Глазеете на малолеток, Поэт? Задвинули бы? - Ленька ухмылялся, довольный жизнью.
- А вы, Ленчик? Задвинули бы? - Я бессознательно перешел на его лексикон.
Ленька повернулся, скрипя синтетическим, непонятного происхождения плащом на меху, и разглядел панкеток.
- Нет, Поэт. Не моя чашка чая. Тощие, как колхозные курицы. Мне нужна жопа. Знаете песенку, Поэт? "Держась за жопу, словно ручку от трамвая..." пропел Ленька и расхохотался, как видно, умилившись своей собственной вульгарности. - Я люблю их слегка переспевшими, Поэт! Вон - прекрасный экземпляр Машки! - Он указал на стол, за которым между несколькими седыми мужчинами, может быть, поэтами или друзьями поэтов поколения Гинзберга, сидела овалолицая тетка лет сорока пяти с блядовитым выражением полуоткрытого рта. Большой круп расширялся к сидению, как памятник расширяется к пьедесталу. - То, что доктор прописал! - чмокнул губами Ленька.
Ленька употребляет выражение: "То, что доктор прописал!" множество раз на день. В особо важных случаях он пользуется полной формой: "То, что доктор Фаина Абрамовна Кац рекомендовала". На вопрос, существовал ли в действительности этот фольклорный персонаж - доктор Фаина Абрамовна Кац, или же это собирательный образ советского доктора (во времена нашей с Ленькой юности большинство врачей в больших городах были женщины-еврейки), Ленька обычно лишь ухмыляется.
Гинзберг, пересекши сцену, браво спрыгнул и подошел к нам. На сцене юноши в разрезанных тишортс, в порезы белели девственно бледные городские тела, путались в проводах. Один из них, встав лицом к залу, зажал в руках электрогитару и несколько раз щипнул ее для пробы.
- Аллен, - Ленька приподнялся и стал снимать плащ. - Edward is very famous Russian poet and writer.
- Повторите, пожалуйста, вашу фамилию. - Гинзберг доброжелательно пошевелил губами цвета много лет назад давленой клубники.
Через очки его близорукие усталые глаза рассматривали меня со сдержанным любопытством человека, познакомившегося в своей жизни с десятками тысяч людей и забывшим фамилии большинства из них. "Без бороды он похож на бухгалтера из провинции! - подумал я. - Бухгалтер небольшой фирмы по продаже... ну, скажем, рефриджерейтеров. И не новых, но подержанных рефриджерейтеров. Но он ведь действительно из провинции, из штата Нью Джерси, из городка Патерсон. В Патерсоне жил другой их знаменитый поэт, Вильям Карлос Вильямс..." Я повторил мою фамилию. И спросил лишь для того, чтобы что-нибудь сказать:
- Давно вы знаете Андрея?
Ленька губами, глазами и руками делал мне знаки, которые я расшифровал без труда: мол, давайте Поэт, пиздите, знакомьтесь, делайте энергичные "паблик релэйшанс". Вы сидите с одним из "right people". Ленька был помешан на райт-пипл.
- Очень давно. Лет пятнадцать уже, по меньшей мере.
- Вам нравится то, что он пишет?
- Да. Очень. А вам? - Старый плут уловил в моем вопросе миниатюрный взрыв, маленькую революцию против.
- Мне? Мне его стихи совершенно не интересны.
Ленька не одобрял такого подхода к паблик реэлэйшанс, он выпятил губы и покачал головой.
- А почему, позвольте узнать? - заинтересовался Гинзберг.
Теперь уже и я сам не одобрял своего подхода к райт-персон и к паблик релэйшанс, но деваться было уже некуда.
- Видите-ли... - Сбежавшее с моих губ мне тотчас же стало неприятным, это нерешительное "видите-ли...".Я гордо прыгнул в океан. - Я считаю его стихи пустыми, трескучими и эстрадными, а самого Вознесенского - ловким манипулятором, умудряющимся там, в Советском Союзе, иметь имидж советского верноподданного, а здесь - имидж бунтаря и едва ли не борца против советской власти. Мне неприятен этот тип функционера от литературы.
- Есть такое русское выражение, Аллен, - вмешался Ленька: - "И рыбку съесть, и на хуй сесть".
Вот в таких вот ходах и заключалась Ленькина прелесть. Друг все же был для него важнее всех его жизненных принципов. Он мог тактично смолчать. Но он выступил против райт-персон на моей стороне. Публично.
- Верно, - просиял я. - Именно Андрей Андреевич Вознесенский. Существует более приличное выражение: "Сидеть одной жопой на двух стульях". Он - сидит. И может быть, все его литературное поколение.
"Уф, - подумал я, закончив. - Ну наговорил! Гинзберг ведь принадлежит к тому же поколению, и стихи его тоже эстрадные, и бунтарем его сегодня назвать трудно".
- И рыбку съест... - начал Гинзберг, улыбаясь во весь старый клубничный рот.
- То eat gefilte-fish and to seat on the cock in the same time, голосом гнусавого учителя, округляя фразы, перевел Ленька.
Еврейская мама Найоми (в биографиях Гинзберга сказано, что она из России), может быть, учила Аллена немного русскому языку. Он опять повторил коряво, но по-русски:
- И рыбку...
- Аллен! - позвали его от сцены. Он встал.
- Я давно знаю и люблю Андрэя. Андрэй, как и я, как и все мы, - борется за мир в мире. Задача поэтов - охранять мир и способствовать сближению двух систем. Поэзия - это общий язык мира. - Гинзберг спокойно и вежливо улыбнулся и удалился, протискиваясь сквозь увеличившуюся толпу вокруг столов.
- Должны ли мы держать для тебя место, Аллен?! - крикнул ему вслед Ленька.
Гинзберг обернулся, губы раздвинулись.
- Да, пожалуйста, Леонид!
- Как он вывернулся из-под вас, Поэт, а?Ловко. Дипломат! Старая школа жульничества. Что вы можете сказать в свое оправдание, Поэт?
- Ни хуя, Ленчик. Что можно возразить против мира в мире? Кто его не хочет, а? Массовый убийца, сын Сэма* тоже, наверное, скажет, что он за мир, если его спросить.
- Заделал он вас, Поэт. Но ничего странного. Он не разозлился. Учитесь, Поэт, демагогии у старших товарищей. Очень-но пригождается это умение...
Ленька не добавил, однако, что доктор Фаина Абрамовна Кац прописала демагогию.
Сзади нас послышался топот многочисленных ног. Это впустили публику.
Столы от публики отделяли два плюшевых, цвета вишни канатика, соединенных хромированными зажимами, как в театре. У канатиков заняли места несколько мускулистых атлетов. Атлеты тотчас же приступили к своим обязанностям вышибал, немилосердно отпихивая отдельных индивидуумов, имевших неосторожность упереться пахом, ляжками или ягодицами в канатики. Ругань, смех, пьяный и трезвый виды смеха, перетаптывание... Толпа завозилась за нашими спинами.
- У них тут разделение на чистых и грязных, Поэт.
1 2