А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Меньше сотни не дадут,
дальше Торна не пошлют. Не мешайте шпионить на благо общего дела. Эй,
собака, прекрати скулить, а не то укушу. А вы действительно верите, что
праотцы сюда к нам лезут?
- А может, уже отсюда. Представь себе мужика, который, вытирая лицо,
выходит из комнаты, где полным-полно трупаков, и говорит: "Даже не знаю,
как так получилось".
- Я вас понимаю, несмотря на разницу в зарплате.
Для Торна приближалось время культурного досуга, о котором Воробьев
лишь догадывался. То есть, лаборант и другие посторонние знали о группе
здоровья при институте для ослабленных сотрудников, дабы те не совсем
зачахли и не запахли, что в ней десяток бледных немочей, что староста
группы самый слабый (физически) ученый, доктор разных наук Макаров, он же
заместитель Веревкина. Но, конечно, прыткий Воробьев пытался пронюхать и
об остальном.
Торн отправился в разминочный комплекс. Побурлил в бассейне два по
сто баттерфляем, позанимался кик-боксом. Авто-спарринг пару раз сбил Торна
с катушек. Уж лучше робот, чем твой сослуживец, вроде стокилограммового
Ливнева. Торн съел рвотное, слабительное и через пять минут закончил
упражнения. Приладил экипировку, получил доведенную до кондиции машину. На
"оздоровление" члены группы шастали поодиночке. Даже двоих ведьмаки
засекали издалека и прятались в глубокую нору.
Торн остановил машину у речного порта. Ведьмаки с необъяснимой
любовью относились к реке. Кроме того, там было где бомжевать по
позабытым-позаброшенным пакгаузам. Однако, и вредность их там удваивалась.
Один перспективный работник Биоэнергетического проекта вернулся с прогулки
на речку утопленником.
В порт Дмитрий Федорович вошел через автомобильный въезд.
Охранник-устрица глубоко влез в раковину будки, опасаясь лихих людей.
Истеричный ветер носил водяную взвесь туда-сюда. Прожектора выхватывали из
возбужденного воздуха портреты монстров. Не сразу угадывался кран или
мачта. Чутье и индикатор пропели дуэтом. Асмоновый пес пошел вдоль
вектора. Ему плевать было на Торна, который старался не отстать, переходя
с кросса на барьерный бег и альпинизм. Когда на пути возник
железнодорожный состав, Торн почти не обратил пристального внимания.
Подпрыгнул чуть криво, с нелюбимой толчковой, звякнул наколенниками, но
удержался на платформе. А когда соскочил, из ниоткуда рванула грубая
масса, прямо на него. Квазиконечности успели крутануться назад. Уцепившись
за край платформы, они подкинули Дмитрия Федоровича, как акробата.
Мембранист легко взмыл и шлепнулся обратно на платформу, зазвучав, как
котлетка, падающая на сковородку. Откатился, заняв огневую позицию,
поводил эхолокатором. Погрузчик без ездока грустно стоял неподалеку и
ничего плохого не делал из-за полной неспособности. Померещилось, как
говорили в древности. Торн промокнул лоб и сглотнул слюну. Ничего
особенного, смотри "Справочник мембраниста-прикладника", ДСП. Первая
стадия мембранной атаки, его пси-мембрана окольцована вражеской
дезинформацией, каналы потчуются всяким фуфлом. Но этим его разве
остановишь, этим его только раззадоришь.
Торн разорвал финишную ленточку у складских ворот. Асмоновый пес
махнул хвостиком, просочился в щель и был таков. Здесь уже Торн не
сплоховал. Влил в скважину амбарного замка пасту "Радость", которая опухла
и разнесла замок в клочья. У входа Торн щедрой рукой сеятеля раскидал
шарики-крикуны. Если паскуда полезет здесь, то они завизжат так, что черти
попросят прощения за плохое поведение. Рубильника он не нашел, пришлось в
темноте охотиться, но с эхолокатором еще надежнее, аппарат - это вам не
глаз. Склад был стеллажным. Стояло там два шкафа-махины с кипами хлопка на
полках, а за потолок уцепился телескопический кран с захватом-клешней.
Торн локационно принюхался и ущучил: в углу обычная куча тряпья необычно
шевелится. Он подскочил, выхватывая плевалку ковбойским жестом, дескать,
сдавайся, гад, а то как вмажу. Тряпье испугалось и вспорхнуло, тряпье
закружилось, потянулось к югу и исчезло в стене.
У стены спокойно и безжизненно лежала драная мешковина. По спине не
мурашки, таракашки пробежали табуном. Все по плану, правда, не по моему,
утешил себя Торн. Стадия вторая мембранной атаки, защита пробита, в узлы
впрыснуты, как яд, ложные установки. И поступившие сведения о среде,
сбрендившими узлами перемешиваются и перетряхиваются, будто он собирается
живописью "сюр" заняться.
Выходи, стервец. Где ты, змей? Не дает ответа. Удрал уже, наверное,
пока он тут в его выделениях барахтается. Если перейти на галоп,
засвистеть карающей шашкой, то можно еще догнать и располовинить мерзкое
создание. Небось, к потолку не прилипнешь, и кран за уши не схватит. Чуть
погодя выяснилось, что Дмитрий Федорович рано замахал шашкой, а вот
сны-кошмары получили путевку в жизнь. Мостовая часть крана поехала
потихоньку. Словно невзначай, якобы прогуливаясь. И даже остановилась под
его взглядом, вроде бы смущаясь. Торн совершенно неожиданно представил
координатную сетку, и там себя, в виде смешного пузатого человечка. И даже
чуток поигрался с ним, как бы сбросил тюки здесь и так, вот пузатенький и
накрыт, только пятнышко от него осталось. Торн, не обращая внимания на
дурную мысленную игру, двинулся в путь. И тут кипа легла в то место, куда
Дмитрий Федорович едва не дошел. А потом и туда, откуда он только что
ушел. Торн отшатнулся, съеживаясь морально и материально, а кипы запрыгали
по проходу, как два кенгуру, муж и жена. Что за стадия, видение или нет?
Кипа обрушилась рядом с носом и, подпрыгивая, немного задела его, можно
сказать, дружески скользнула. Но Дмитрий Федорович летел, подкручиваясь,
как теннисный мячик. Он ощутил чувство полета. И чувство падения изведал.
Получается - не только видение. Блин, налицо третья стадия мембранной
борьбы. Когда себе делаешь хуже. Есть пробой, вползает чужая голова, чужой
психоцентр и начинает пользоваться его приблизительными способностями и
дурными наклонностями по всей оси великой. Теперь можно "Справочник"
отложить.
"Сам командую клешней, сам себя подавляю. Такое бы генералу
Парамонову рассказать, он бы обрадовался передовому методу. О кристалле
состояний диссертации не пишут - стыдно. А он поворачивается, составляя
мне судьбу и никуда от него не денешься. Впрочем, у Дельгадо чиркнуто:
контролируй, дескать, психоцентром внушительную часть осевого канала
вместе с узлами, осознавай все взаимодействия с вихрями-прототипами. То
есть, работай воображением, и тогда твоя мембрана станет повелевать
вихрями, заодно руководить кристаллом, начнется путевая жизнь, как у
джинна Хотабыча. Эх, легко писаке плести...".
Дмитрий Федорович непреклонно повел, словно Василиса, своей волшебной
рукой, только не мясной, а квази, и разрядил бросатель. Цепкий оконечник
схватил балку на верхнем ярусе стеллажа. Потом Торн включил автокарабин, и
его тело колбасой потянулось кверху по тросу. Не получится теперь гадить
ему на голову такими тяжестями. А там через стеллаж перемахнет и на другую
сторону, где крана нет и напряженки, где воля начинается. Не побежит же
клешня за ним на кривых ногах, не в сказке живем. Но кран еще не понимал
своего поражения, еще зашумел, защелкал над головой. Поэтому пришлось,
мелко шевеля лапками, вползти в щель на втором ярусе. На самом деле, там
была не щель, а зазор в хорошие тридцать сантиметров меж двумя рядами кип.
Хоть маршируй, но только бочком и приставным шагом. А клешня не унималась.
За веревочку дернула, он просвистел несколько метров обратно, едва успел
карабин отцепить. Все, шутки в сторону. Торн опять внедрился в проход,
стараясь посмеиваться для бодрости над своим сходством с тараканом - прямо
одно лицо. Только теперь его не достать. Чтоб его достать, надо хитрым
быть... И фу-ты ну-ты, грохочет сзади, идет погоня. Клешня в зазор,
конечно, не помещалась, но действовала по обстоятельствам, смекалисто.
Выдернет кипу и вперед ткнется, выдирает следующую. Нагоняет, готовится
винегрет сделать, а из него уже вся человеческая сила вышла, да и
аккумуляторы сели. Тык-пык, и ничего не получается, взмок изнутри и
снаружи, видит, что пропадает ни за грошик.
И называется это: последняя фаза третьей стадии. Та причина, что
гнала его в бой, заставляла напрягаться, скрылась за горизонт, и теперь
другая власть над ним. Его ось захвачена, замкнута на мембрану врага. Торн
пытается собрать мысли в пробивающий кулак, не играть с самим собой, выйти
на самосохранение. Вспоминает девушек, матчи любимой спейсбольной команды.
Но приходят на ум не те румяные девахи, которые толкутся у него в
прихожей, а непонятная Аня. Не идут в голову матчи, где кто-то кого-то
догоняет. Не кто-то кого-то, а железяка хренова шурует за ним и хочет
приголубить. И Торн, как на пляже, начинает гадать о всякой ерунде. Вот
если бы у него была такая клешня. Вот если кипу бросить и поймать; когда
она отскочила от пола, снова бросить и поймать, повести ее и закинуть вон
в то светящееся кольцо. Потом точно также пройтись в другую сторону. Эдак
и соперник появится. И уже в воображении: бросил и поймал, поймал и
бросил.
Дмитрий Федорович очнулся от пронизывающего до костей визга. Немного
погодя заметался. Он уже пролез сквозь шкаф, вниз спустился и наступил на
свои же поганые шарики. А бетонный пол гудел, и слышались глухие удары,
как будто динозавр-баскетболист аккуратно, без пробежек, торопится к
корзине. Торн выскочил из склада ужасов, обнял в радостном изнеможении
какой-то бочонок. Заработал-таки кристалл состояний в его пользу! Из окна,
в облаке переливающихся осколков, выскочила кипа. Баскетболист заработал
очко и продолжил игру.
Синий пес взял след. Асмоны вылетали из порта в районе угольного
штабеля. Вернее, там, где, благодаря умелым действиям докеров, куча угля
навалилась на забор и пересыпалась через него. Здесь могла бы пройти и
простая нетренированная старушка. Далее трасса лежала через городскую
пустыню, называемую пустырем, которая образовалась после похудения порта и
прекращения намывания песка для строек. Пустыня начиналась своими
барханами у проржавевшего от одиночества трамвая и заканчивалась у здания
старой школы. Марш-бросок, и Торн уже вглядывался в ее грязный обшарпанный
фасад, похожий на пиджак нищего. Из этой школы приличные родители давно
забрали своих развитых детей. Дима Торн был неразвитым и спокойно учился
там. В сундуке памяти немногое осталось, слишком часто его кантовали. Но
мыслеобразы огромных сортиров хорошо сохранились. И тамошние сценки:
пятиклассники умелым броском приклеивают хабарики к потолку. Семиклассники
занимаются групповым онанизмом. Десятиклассники, подражая великим
мастерам, расписывают стены венерами в разных позах.
В двух окнах на первом этаже проглядывались признаки жизни. Торн
отыскал запасной выход. Телескопическим "пальцем" левой квазируки отжал
собачку замка, вошел без особых хлопот. Светился кабинет труда, Торн
просунул туда взгляд. Старикашка с щуплым тельцем и головой, но, в
противовес, с огромными коричневыми ручищами работал напильником с
деталью.
- Ну, что скребешься, старенький? - вступил в разговор Торн,
распахивая дверь. - Все дедуньки давно напились чаю с конфетами и по
койкам, щеки давить.
- А-а-а! - старик со страху запустил напильником в Торна. Тот не без
труда отмахнулся квазирукой.
- А вот так не надо. От резких движений может случиться понос. - Торн
посерьезнел голосом. - Теперь рассказывай, зачем здесь? Спроста или
неспроста?
- Я - учитель труда, - с достоинством отвечал старик. - Никита
Евсеевич.
- Так вы хотели убить своего любимого ученика.
Торн подошел ко второй с конца парте. Мазана-перемазана краской, но
резьба осталась на века. Никита Евсеевич резко подбежал на полусогнутых и
посмотрел туда, куда указывал палец Торна.
- "Николай Сафонов. Всадник без головы. Она ему не нужна", - прочитал
резвый старикашка. - Не-е, это твой дружок. А вот ты, братец. Тот самый
Дима Торн. Я тебя помню, - дед радостно захихикал. - Грязный такой,
мохнатый. Рожа, как из зарослей выглядывает. Руки, как из попы растут.
Ненавидел ты рукоделие люто.
- Зато по пению пятерка... Зачем о грустном говорить, отец. Прежде,
чем внешность украшать, я хотел внутри себя разобраться. Правда, не помню,
с чем. Зато помню, как вы мне мозги фрезеровали, чуть на второй год не
оставили.
- Чего ты ноешь, как Пушкин в ссылке, - приструнил его старый
учитель. - Если бы просто дебилом был, сидел бы, слюни пуская, в уголке. А
то ведь в электросенсы метил. Я показываю что-нибудь на станке, а вы сразу
с Сафоновым за моей спиной встаете и бу-бу-бу, все по нервам, по нервам.
Сейчас-де выскочит, закоротит, дернет. И взаправду случалось.
- Неужто действовало, Никита Евсеевич?
- Когда подличают от чистого сердца, то действует, - назидательно
сказал учитель труда. На парте проглядывались слова: "Сегодня мы были на
экскурсии...". Остальное не различить. Торн ласково потер надпись пальцем.
И вдруг в кисть словно пружина вошла. Не больно, а умеренно приятно. И
фразы, как муравьи побежали:
"Сегодня мы были на экскурсии в музее. Мумия сказала: "Не люблю,
когда на меня запросто смотрят. От этого кожа трескается и голова
съеживается. Одно меня утешает. После того, как музей запирается и
закрывается Большое Око, ко мне на ладье царя Озириса приплывает мой Ба.
Ба - это круто. Тем более, он похож на меня, характером, конечно. Вместе с
моим Ба я могу гулять. Люди лежат рядами, а я выдергиваю их Ба, как
морковки. Я очень добрый, но люблю проучить. Уже в этом мире они станут
говорящей грязью, а когда приплывет за ними Веннофре, владыка вечности,
ему нечего будет взять с собой...
...Я великий праотец, но замкнут в этих стенах, как в сосуде. Мне, а
не директору музея, повинуется тьма призраков. Отчасти-мертвые живут в
картинах и амфорах, гобеленах и сундуках. Воины и рифмачи, их лошади и
подруги, все они выбрались из колодца бездны сюда. Им скучно, они хотят
поиграть. А без времени и плоти по-настоящему не поиграешь. Разве что
укусишь одного-другого посетителя в средоточие жизненных соков. Поэтому
ждут не дождутся они маленького Ключника, который выведет их из предметов.
Тогда они смогут показаться солнцу вновь, и родители не узнают себя в
своих детях...".
- Вот такая чепуховина была важнее для тебя сверла и фрезы.
Ученый задумался. Забыть это - все равно, что забыть штаны. Уж не от
него ли попали к Крюкоу сведения о праотцах, и Крюкоувскую Нобелевку по
прототипам надо делить пополам. Конечно, его долго полоскали и выжимали.
Но выходит, ему и перенаправили мембранную ось заодно. Был один корень у
него, а стал другой. Тут считай, прошли все три известные стадии атаки на
мембрану, и отступить было некуда. Остается теперь вычислять, когда попал
в такую незаметную передрягу.
Торн почувствовал, что взгляд Евсеича, упершийся в него, похож на
оловянный штырь, и насторожился. Да, он чуть не отключился, а ведь шел по
следу. Сейчас больно гладко все склеилось. Счастливое детство, старый
учитель, теплая волна воспоминаний, прозрение. И получился из него
ведьмак-ведьмакович, осталась только радостная встреча под добрые улыбки
окружающих: брат Дима, не узнаешь брата Колю. Индикатор молчит, асмоны
кончились, но осталась одна проверка - сделать из любимого учителя
удушающий захват.
"Извини, Евсеич, ты сейчас не больше чем канал для психоцентра
ведьмака".
Игла вошла старичку под ключицу. Он, слабо кряхтя, опустился на
четвереньки, потом распластался на полу. Пять секунд и ничего. Опять
извини, Евсеич, ошибочка вышла. Но тут здоровенный ящик из-под станка стал
страдать острым беспокойством. Попался, бес! Торн действовал дальше
грамотно. С разбега швырнул в ящик "светляка", а очки его умно потемнели
сами. Потом Дмитрий Федорович стал вываливать из ящика зажмуривающегося
гражданина. Тот зажмуривался, а умелец Торн прихватывал ему клейкой лентой
рот, руки и ноги. И одновременно узнавал товарища детских игр - Сафонова.
Закончив работу, Торн нажал кнопку вызова и сел передохнуть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10