А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



Торин Александр
Времена не выбирают
1.
Тем шальным летом время нам отсчитывал речной автобус на воздушной подушке. Странный этот плавательный аппарат появлялся из-за песчаного плёса точно в пять минут девятого, когда лес становился розовым в закатных лучах, и над Окой пахло вечерним клевером и разогретой за день хвоей. Корабль взрывал поверхность воды мощными вентиляторами, расположенные над рубкой динамики хрипели радиопозывными «Полевой почты». Спустя четверть века мелодия эта вызывает холодную дрожь в спине, перерастающую в странную ностальгию.
— Всех распугал, чтоб ему пусто было! — Николай Васильевич, жилистый, смуглый мужик с рассечённой пополам бровью, загребал правым веслом, разворачивая лодку носом к волне. — Только рыба покрупнее играть начала…
Николая Васильевича я слегка побаивался. Работал он мастером на оборонном предприятии в Москве, о работе и жизни своей не распространялся, да и вообще был неразговорчив: все время курил свой любимый «Казбек», и хрипло покашливал. Бывают такие люди, ничем особенным не выделяющиеся, но потом вдруг оказывается, что без них никак нельзя.
2.
В конце июня отцу предложили две «горящие» путёвки в турбазу на берегу Оки. Что может быть лучше песчаных плёсов, костра, бутылки портвейна из сельского магазина, рыбной ловли и, конечно, девушек. Лето в Москве было душным, путёвки недорогими, до начала третьего курса ещё оставалось два месяца, и мы с Лехой, моим институтским приятелем, в тот же день сложили рюкзаки.
Стояла влажная жара, отдыхающие прятались в тени. В турбазовской столовой кормили тёплой окрошкой и компотом из сухофруктов. Рыба ушла: два дня подряд мы с Лехой собирали все душевные силы и вставали в четыре утра, но и это не помогло. От воды пахло тёплым илом, казалось, река вымерла. Вместе с рыбой исчезли девушки. За неделю нам попалась всего одна, в очках с выпуклыми линзами. Девушка сидела на скамейке у спуска к Оке и читала «Трех Мушкетёров». Она училась в Бауманке, разговаривала громко, почти-что мужским басом, к тому же оказалась секретарём комитета комсомола факультета мощных холодильных установок, или чего-то в этом роде…
Лодочный поход казался спасением. Две недели на вёслах, сухой паёк, палатки.
В старой папке для бумаг с розовыми тесёмками и тиснёной надписью «Дело N», я нашёл разлинованную, подмокшую тем летом тетрадную страничку — список туристов длиной в тридцать пять строк, с адресами и телефонами. Народ на турбазе подобрался случайный, со всего Союза. Врач, водитель, библиотекарша, нефтяник, студент, прапорщик, Барнаул, Каунас, Москва, Вологда, Рига, Иркутск, Воркута, Иркутск…
Тридцать шестым участником похода был Миша.
3.
Утром понедельника седьмого июля, двенадцать лодок и тридцать шесть человеческих душ оттолкнулись от деревянного мостика и медленно двинулись против течения.
Нам не везло. Началась гроза, вначале пошёл сплошной стеной дождь, потом поднялись волны с пенистыми барашками. Мы зачерпнули бортом воду, с неба посыпался колючий град, налетели порывы ветра, и лодки одна за другой уткнулись носами в песчаную косу.
Под кустами собрались промокшие отдыхающие и турбазовский инструктор. Инструктору, Андрею Петровичу, было лет тридцать, голубой физкультурный костюм его вымок, промок и положенный ему по должности пистолет.
— Андрей Петрович, — у нашего официального походного врача, невозмутимого доктора Розенбергиса, был лёгкий прибалтийский акцент. На фоне прочих путешественников, доктор выглядел почти что представителем Западной цивилизации. Даже промокшая брезентовая куртка сидела на нем элегантно. Впрочем, скорее всего, дело было в изящных очках в тонкой оправе, чем-то напоминавших Чеховское пенсне.
— Что вам, доктор? — Инструктор нервно курил размокшую сигарету.
— Надо что-то решать. Люди вымокли. Продукты испорчены. Необходимо возвращаться на базу.
— Да какая там база, блин, — инструктор закашлялся. — У нас по плану на сегодня ещё двадцать километров до стоянки.
— Андрей Петрович, — акцент у доктора неожиданно усилился. — Я надеюсь, вы понимаете, что двадцать километров в текущих климатических условиях…
— Какие ещё такие условия? Смотрите, как все растянулось…Бог, он с большевиками.
Религия и идеология причудливо переплелись в народном сознании. Клочок голубого неба, будто издеваясь над туристами, завис над песчаным плёсом, начало парить, даже стало душно, здоровенные градины таяли на глазах, и лодки, оттолкнувшись от островка, поплыли дальше. Со дна реки змеиными клубками поднимался мутно-зелёный ил.
4.
Время — странная субстанция. В нем возникают вихри, водовороты, провалы, сумасшедшие ускорения и вязкое болото… Бывает, что за две недели можно прожить целую жизнь, и до пенсии вспоминать о бесконечном фейерверке событий. Чаще случается так, что за четверть века ничего не произошло, появляется седина в висках, усталость к восьми часам вечера, умирают от инфаркта школьные друзья, и стоит во рту кислый привкус распада.
Мне часто снится, что я возвращаюсь в то лето. Странные реки, шлюзы, лодки и корабли возникают в уставшем сознании. Смешались в этом сне колёсные купеческие пароходы, совершавшие во времена моего детства экскурсии Москва— Астрахань, ракеты и метеоры, бороздившие канал имени Москвы, прозрачная вода на песчаном плёсе, и русалки, мерцающие призрачным серебром среди деревьев… Снова и снова я оказываюсь там, на этом речном рукаве, неподалёку от Тарусы…
— Та рам, та рам, тара-рарам, тарам-тара тарамтам… — ревут динамики. — Московское время восемь часов пять минут. В эфире радиостанция «Маяк». Начинаем программу «Полевая Почта». В нашу редакцию пришло недавно письмо от Зинаиды Ивановны Голиковой из села «Заречное» Кировской области. У Зинаиды Ивановны два сына. И служат они в пограничных войсках, охраняя рубежи нашей родины. Серёжа и Толя Голиковы, если вы сегодня слушаете нашу передачу, то следующая песня — для вас.
— Где ты моя ненаглядная, где? В Вологде-где-где-где, в Вологде-где..
— Ой, да это же все про меня, — Таня, худенькая, с длинными до плеч золотистыми волосами, запоздалыми веснушками, закусывает губу. — Я же из Вологды. И парень у меня — Толя, он во Владивостоке служит.
— Эй, Санек, ты что пил? — Николай Васильевич докуривает свой «Казбек».
— Как это что? Что все, то и я. Бычью Кровь.
— Ты эту отраву брось, вот, держи, только понемножку, и осторожно в себя запускай. Выдыхай, и запивай самое главное… — он протягивает мне алюминиевую кружку.
Огненная вода, коварный спирт, от которого сводит дыхание. Действие у спирта замедленное, но беспощадное. Языки пламени извиваются, угольки улетают вверх, к звёздам, и вот-вот появятся из-за деревьев безжалостные всадники с азиатскими глазами. Я будто вижу их, усталых и жестоких, от них пахнет конским потом, засохшей кровью, немытым человеческим телом…
— Не, мужики, — голос Николая Васильевича возвращает меня в призрачное настоящее. — Сегодня хреново у нас клевало. Хотя, рыба есть. Есть рыбка, вон как она на закате хвостами играет. Иной раз подумаешь, что белуга. Как ухнет, зараза, сердце обрывается.
— Какая тут белуга, Николай Васильевич. Тут даже подлещика не дождёшься.
— Не веришь. А ты послушай. Случай у меня был, я ещё дитем неразумным с батей на колёсном пароходе по Волге плавал. И вот, я на корму вышел. Тогда только Калязин затопили, колокольня из воды торчит. А водичка прозрачная, поля там, деревни. Избушки, стоят, клянусь, видно их тогда было. Но главное не это — в глубине такие звери играют, куда там вашим китам. Огромные, почти что с пароход. Хвостами так и виляют: налево, направо. Жуть меня взяла.
— Ну ты и скажешь, Николай Васильевич. С пароход. Будет заливать-то.
— Да не вру я. Так и не знаю, кто это там плавал. Ну, да ладно. Дело в том, что в прошлом году знакомый мой стерлядку около Тарусы вытащил. Царскую рыбу… Водится она здесь, только наживку не берет почему-то. Отъелась… И ты заметил, только она хвостом бить начинает, как этот катер, мать твою… Речной трамвайчик, так нет, выпендрелись, сделали на воздушной подушке. С авиационными моторами… Ты запивай, запивай.
— Мели здесь, плёсы. Иначе, как на воздушной подушке, и не пройдёшь…
Костёр догорает, остаются лишь угольки, красные, таинственные, отбрасывающие странные тени на алюминиевых чашках, котелке с картошкой и пустых банках китайской тушёнки «Великая Стена».
— Ну, будет, — у Николая Васильевича «Спидола» с архаичными жёлтыми пластмассовыми лучиками и чёрными, ребристыми колёсиками настройки. — Новости послушаем. Может, пока мы тут плаваем, война уже началась.
— По сообщению информационного агентства ТАСС, успешно завершена стыковка космических кораблей «Аполлон» и «Союз». Советские и Американские астронавты, несмотря на принципиальное различие мировоззрений…
— Нет, ну надо же! Да что они так скромно. Они все-таки состыковались! Что вы сидите? Что вы пьёте всякую дрянь! Они живы! Вы слышите, они живы! — Миша завёлся. — Они состыковались! Там, на орбите, я уверен был, что они погибнут. В тысячах километров друг от друга…
— Он чего, больной, этот ханурик, или принял лишнего? — Серёга из Воркуты чиркнул спичкой, и его лицо с недавно отпущенной бородкой, на секунду высветилось в темноте. — С вами, столичными, никогда не знаешь, чего ждать. Я такого гуся однажды встретил, по распределению к нам на шахту направили.
— Чудо. Это чудо, и это вселяет надежду… Представить себе невозможно, с допотопными средствами навигации, архаичными датчиками, и все-таки удалось найти друг друга в этой бесконечности. Состыковаться, да нет же, это удивительно!
— Ты, Миша, помолчи лучше. Не мешай слушать, — начал заводиться Николай Васильевич. — Все-таки историческое событие.
— Космос, вакуум, он пахнет. Тлением, невесомостью, пластмассой, температурой, я не знаю, что именно, но на орбите воняет жжённой резиной. Нет, скорее, испаряющейся. И страшно за всех нас. — Миша заплакал.
— Ё-моё, — скривился Серёга. — только психического нам не хватало.
— Ну, будет, мужики, ещё по одной, и спать — командует Николай Васильевич. — За успехи отечественной космонавтики. Пахнет ему, понимаешь… Космонавт… Я настоящих космонавтов видел, к вашему сведению. Вот пошёл бы в наш цех, понюхал бы, чем жизнь пахнет.
5.
Двадцать четыре года спустя я жил в Америке и обедал за одним столиком с долговязым американцем лет тридцати пяти. Стив всего месяца три, как вернулся с орбиты — чинил космический телескоп. Рядом с астронавтом вдумчиво разжёвывала кекс его гордая мама. Нет, я никогда не был близок к космонавтике, за одним столиком мы оказались случайно. Мой знакомый увидел другого своего знакомого, с которым когда-то вместе работал, астронавт жил в соседнем городке, учился с ним в школе, и так далее. Разговор, как и ожидалось, вскоре перешёл на космические темы.
— Нет, я конечно же, боюсь, — признался астронавт. Все-таки, вероятность погибнуть около пяти процентов, и никуда от этих мыслей не деться. Особенно, во время взлёта. Но самое страшное, даже неожиданное — это то, что космос пахнет. Невесомость и вакуум пахнут жжёной резиной. Синтетической пластмассой. Что-то там испаряется в этих космических лучах.
Было жарко, но ледяные иголочки медленно опускались по спине. Откуда, каким дьявольским образом Миша мог про это узнать?
— Попробуй вот это пирожное, Стив. — Скрипучим голосом произнесла мама астронавта. — С твоим любимым шоколадным кремом.
6.
Когда нас распределяли по лодкам, ребят покрепче разбросали для укрепления слабых экипажей. Леху определили к двум бабам более чем среднего возраста, а мной доукомплектовали жизнерадостную тётку в физкультурных штанах с красными лампасами, из безнадёжной провинции.
— Саша, я из Москвы, студент, — представился я.
— Нина Петровна, — энергично взвизгнула тётка. — Учительница я, деток физкультуре обучаю. А вот в Москве не бывала ещё. Надо проведать, столица все-таки… Я, так, Саша, понимаю, что мы с тобой будем гребцы, — шепнула мне на ухо Нина Петровна. — А вот от этого ханурика толку мало выйдет.
От учительницы физкультуры пахло чесноком, разрушающимися зубами и здоровым спортивным потом.
Третьим членом экипажа был странного вида парень. Мише можно было дать лет двадцать восемь — тридцать. Он был ужасно, патологически худ, кожа его, белая с жёлто-синеватым оттенком, как у бройлерного цыплёнка, лицо с веснушками, глаза, изолированные от окружающего мира очками с толстыми линзами, все это вызывало жалость и почему-то брезгливость.
— Мм-миша, — я понял, почему Нина Петровна прозвала его хануриком. — Миша заикался, шмыгал носом, и пару раз дёрнул шеей. Глаза косили, на щеках его завивались колечками странные бакенбарды, переходившие в белесый пух на щеках.
— Саша, студент.
— Я тоже вечный студ..дент. Считайте, что я в самовольной ака… Ака… Акаддд…
— Академке?
— Вся наша жизнь — это акад..демический отпуск от самих себя…
Миша застревал на согласных.
— Ничего не понял, — смутился я. — Ты о чем, Миша?
— Потому что, от себя не уйти.
— Ааа, — глубокомысленно промычал я. — Ну да, в каком-то смысле…
— Вот я смотрю на нас, и понимаю: все — хорошо забытое старое. Мы бессмысленно копошимся, голоса наши затухают, река течёт, и нет ничего нового под солнцем.
Заикание внезапно исчезло, будто его и не было никогда.
— Так, Эклезиаста я ещё в раннем детстве читал, — отпарировал я. — Нас этим не проймёшь. Предлагаю завязывать с мрачными мыслями, зачерпывать воду вёслами и плыть против течения.
— Саша, нам хорошо было бы поговорить в приятном уединении джентльменов, — Миша нервно дёрнул шеей и лицо его порозовело. — Мне кажется, что мы с вами найдём об… Обб. Щий. Язык.
Мне показалось, что Мишино заикание было связано с нервными подёргиваниями шеи. Впрочем, я мог ошибаться.
— Миша, извините, да вас бы Стенька Разин выкинул за борт, что вы болтаете, хуже, чем татарская княжна! — Третий член экипажа боролся со встречным течением. — Загребайте, нас на плёс сносит.
— Княжна была персидской, кстати, моей любимой праб-ба-бббушкой. — Передёрнулся Миша. — Её звали Арина Родионовна Пушкина.
— Господи, святы, попался же! — Перекрестилась учительница физкультуры. Стыдно, молодые люди, а ведь Ленина в институте изучаете.
— Нет, я решительно балдею, — заика расплылся счастливой улыбкой.
7.
— Мы пов-повторяем типичную ошибку челове-веческих существ. — Миша был освобождён от гребли, и назначен вперёдсмотрящим. — Правее бы чуточку.
— Какую ошибку, Миша? — я вытащил левое весло из воды.
— Я все пытаюсь найти хоть какой-нибудь смысл в происходящем… В происшедшем и в бу— бу— дущем. — Миша выгибал худую шею, и внутри его тела что-то отрывисто щёлкало. — Если задуматься, куда и зачем мы плывём?
— То есть? — я удивился. — Отдыхаем мы. Поход у нас, туристический. Путёвка.
— Мы плывём из прошлого в будущее. А зачем уставать, если мы отдыхаем? — Миша прижал голову к плечу, что-то внутри у него хрустнуло, и мне стало не по себе. — Не проще ли отдохнуть, если мы устаём? Плыть по течению.
— Это все потому, что молодёжь в городах избаловалась, — поджала губы Нина Петровна. И, по моим наблюдениям, чем ближе к столице, тем распущеннее молодые люди и девушки, идеи к ним в голову лезут вредные, и вообще, безобразие сплошное. Вы, Миша, не обижайтесь, но странные какие-то вещи говорите. Столько всего народ наш перенёс — и войну, и разруху. Только жизнь кое-как налаживаться начала, а вам, опять все не так. Вот у меня дочка, пошла в техникум…
— Я же ззз… Знаю, что сейчас будет. Вот в чем проблема. Я все заранее знаю. Не хочу, но чувствую. Я с ума от этого сойду, честное слово.
— Миша, успокойся — Мне было неловко.
— Сейчас опять подойдёт град, и потом ещё один смерч будет. Может деревья повалить… Нам бы к берегу пристать.
— Миша, над нами солнышко. Никакого града не случится, максимум — летний дождик. И мы замечательно приплывём на стоянку, заварим чай в котелке, а завтра утром, ну или вечером, я поймаю здоровенного сома на донку, и все это ерунда, и полная чепуха.
— Ну, плывите, пп— Пплывите… Я здесь вообще никакой роли не играю. Психическое поле. Мыльный п-п-пузырь.
— Вот видите, — Нина Петровна была возмущена. — Пузырь… Ему в психушку надо, — зашептала она мне на ухо чесночной струёй, а их на турбазы пускают. А вдруг этот типчик буйный? Да где это видано, чтобы подобные представители отдых нормальным отдыхающим портили?
— Я ведь слышу все, Нина Петровна, — проскрипел Миша. — Пожалуйста, не гребите с таким китайским усердием, осушите весла… И вообще, Мементо мори.
— Сами вы, извините за дурное слово, китаец, и этот ваш Мори…— обиделась физкультурница и начала мне подмигивать. Она явно искала сочувствия и намекала на то, что Миша болен головой.
1 2 3