А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


OCR: Олег-FIXX (fixx10x@yandex.ru)
«Журнал «Советская милиция», № 2 (62)»: 1990
Вениамин Росин
Трясина

Об авторе:
РОСИН В. Е.
Родился в 1912 году в Киеве. Работал в органах внутренних дел УССР. Участник Великой Отечественной войны. Член Союза писателей СССР. Автор книг «Наследники Карацупы», «Иван Иванович – бывалый сапер», «Ночной обход» и др. Лауреат Всесоюзного литературного конкурса МВД и СП СССР. Живет в Киеве.

1.
Васюта был на седьмом небе. В карих глазах светилась радость. Не подкачал на соревнованиях самбистов, включили в сборную, едет в Харьков, себя, как говорится, покажет и людей посмотрит.
Перед отъездом накопилось множество неотложных дел. И Михаил Иванович, по своей давнишней привычке, чтобы чего не упустить, составил список. Уплатить партвзносы, вернуть книги в библиотеку, забрать из ремонта часы…
Все было сделано, оставалось только сдать оружие в дежурную часть. Но здесь ему не повезло. Едва переступив порог, увидел, что явился некстати. У коммутатора оперативной связи сидел, опершись локтем о стол, полковник Тимофеев и говорил по телефону.
– Привет, Михал Иваныч! – услышал знакомый голос.
Васюта обернулся. Капитан Ременюк. В светло-коричневом, спортивного покроя костюме он казался еще выше, чем был на самом деле. «Видный дядька!» – не без зависти подумал Васюта и критически, словно бы со стороны, посмотрел на себя. Коренастый, да еще ноги, как у кавалериста, лицо скуластое, брови срослись на переносице. Даже нос и тот подгулял: вздернутый, в оспинках… Да-а, красавцем не назовешь.
– Привет, Михал Иваныч! – повторил Ременюк и, протягивая руку, укоризненно сказал:
– Нехорошо забывать старых друзей. Были в отделе, а меня обошли стороной… Не надо оправдываться, не надо. Зайдем ко мне.
Капитан почесал переносицу:
– Прихватили мы тут одного афериста. Карцев разбирается с ним, хотелось бы принять участие. – И без всякого перехода продолжил: – Ну и пройдоха, вначале темным прикидывался, малограмотным, а как почуял, что пахнет «керосином», иголки показал. Мы, говорит, тоже в курсе. Пока не докажете мою вину, я, по закону, считаюсь невиновным.
– Видать, он из тех дураков, что с чужого воза берет и на свой кладет.
– Вот именно, – согласился капитан. – И все же, следует признать, парень смекалистый. Уверен, просто убежден, многого бы в жизни добился, направь свои способности по правильному руслу. Вы только послушайте, что придумал…
Васюта притворно насупился. Глаза, и без того узкие, превратились в щелочки. На лице появилось озорное выражение.
– Может, пойдем в буфет? А, Александр Денисович?
– Ну, ладно, уговорил.
Ременюк убрал бумаги в сейф, закрыл стол, подергал ручки ящиков. Все в порядке. Уже направился к выходу, когда телефонный звонок вернул назад. Снял трубку, назвал себя.
В трубке глухо зарокотало, и капитан посуровел, на лбу собрались морщины.
– Ясно, товарищ полковник… Немедленно иду к вам. Кто есть под рукой? Карцев? Понятно…
«Что-то стряслось, – встревожился Михаил, – и, по-видимому, серьезное. Чувствую, сейчас и обо мне вспомнят». И не ошибся.
– Разыскать Васюту? – переспросил Ременюк, – а его искать не чего. Тут он, у меня… Ясно. Уже идем…
Полковник Тимофеев, мрачнее темной тучи, сидел за приставным столиком, сжимая и разжимая кистевой эспандер.
– Прошу, товарищи, – негромко произнес, приглашая садиться, – как вы, безусловно, знаете, вчера вечером была предпринята попытка ограбления сберкассы. Один из налетчиков тяжело ранен инкассатором, второму удалось скрыться. Приметы его известны, ориентированы райотделы города и области. Полтора часа назад этот второй, – судя по приметам, это он, – напомнил о себе: ограбил ларек в селе Камышанке… В сберкассе у них вышла осечка, денег не раздобыли; в лавке поживился десятью или двенадцатью рублями. Того и гляди, еще чего-нибудь наворочает… Видели, что грабитель скрылся в лесопосадке. Следы охраняются. Полагаю, далеко уйти не мог, где-то отсиживается. Днем, наверное, не рискнет выйти к железной дороге, будет дожидаться ночи, чтобы вскочить в проходящий поезд.
Полковник вырвал листок из блокнота и протянул его Ременюку.
– Здесь указано, как добраться до места, названы приметы разыскиваемого. Связь со мной поддерживайте через дежурного, а мне поручено сопровождать болгарскую делегацию, буду на колесах. Кажется, все… Что ж, раз нет вопросов, то ни пуха ни пера. Машина у подъезда. Нет нужды напоминать, что ваша задача – во что бы то ни стало обезвредить преступника, – и встал, давая понять, что разговор окончен.
Из управления Васюта поехал в питомник.
2.
Желтый, с продольной синей полосой милицейский газик мчался по оживленной улице Артема. Недавно ее полили, и за машиной неслось седое облачко водяной пыли.
На одном из перекрестков пришлось постоять. Ребятишки из детского сада, держась за руки, чинно переходили улицу под бдительным взглядом воспитательницы.
Пока дожидались зеленого света, Буян внимательно рассматривал пятиэтажный панельный дом: здесь живет хозяин.
Как-то, возвращаясь с занятий за городом, они завернули сюда на минутку. До того памятного дня пес знал, что хозяина зовут Васютой и еще старшиной. В этом доме какая-то молодая женщина в светлом халате называла его Мишей, а тоненькая девочка, от которой вкусно пахло-молоком и свежим хлебом, – папой.
Буян лежал в углу комнаты рядом с телевизором, когда девочка бесстрашно подошла к нему. Она опустилась на корточки и, закусив нижнюю губу, тихонько погладила его. Такое фамильярное обращение псу не понравилось. И все же он, скрепя сердце, сдержался. Буян не умел говорить, но умел чувствовать и многое понимал. Он понимал, что на малышку сердиться нельзя, и отвел глаза в сторону, сделав вид, что не замечает ее.
– Что, Буян, узнал? – спросил Васюта, кивнув на дом. – Если б не служба, зашли бы ко мне, пожевали чего-нибудь, чаи погоняли… А вообще-то и заходить ни к чему: жена на фабрике, а Нинушка в пионерлагере…
Но вот и управление. По тротуару медленно прохаживался Ременюк, Машина не успела остановиться, а он уже открыл дверцу и уселся рядом с водителем, положив на колени объемистый пакет.
Когда миновали стадион «Динамо», Ременюк развернул пакет и, полуобернувшись, протянул его кинологу.
– Показы ездили в питомник я времени зря не терял – бутербродами в буфете запасся. Кто знает, как там выйдет, сколько пробудем. Может, это наш с вами и обед, и ужин разом.
– А для меня, кстати говоря, и завтрак.
– Тогда тем более, Михал Иваныч!
Бутерброды с колбасой и сыром распространяли столь соблазнительный запах, что Буян не выдержал и, облизнувшись, привстал.
…У лесопосадки остались целые следы. На земле, влажной после вчерашнего дождя, были видны подошвы с поперечными рубцами и мелкими зубчиками по краям; оттисков каблучков почти не было заметно.
«Бежал во все лопатки», – определил Васюта и достал из кармана маленькую, словно бы игрушечную, рулетку. Присев на корточки, измерил отпечаток, затем на листке бумаги произвел необходимые расчеты.
– Товарищ капитан, – доложил, выпрямившись, – рост сто восемьдесят.
– Здоровенный вымахал, – сказал Ременюк и открыл записную книжку. – Словесный портрет грабителя вырисовывается достаточно полно. Высокий, очень худой. В коричневом пиджаке и синем свитере с поперечной черной полосой… Лет, этак, восемнадцати. Волосы светлые. Лицо загорелое. Глаза маленькие, глубоко сидящие…
– Все расписано, как по нотам. Я его сейчас и в толпе опознал бы, – заметил старшина и пристегнул поводок.
Пес, нетерпеливо повизгивая, принялся обнюхивать землю. Хвост ходил, как маятник. Если бы Буян умел говорить, то доложил бы, что часа три назад здесь пробежал кто-то в старой, ношеной обуви и что этот «кто-то» здорово волновался. Когда человек спокоен, запах его не такой острый.
Где-нибудь на столичной собачьей выставке, среди великолепных холеных медалистов Буян, нет сомнения, выглядел бы весьма скромно со своей несколько грубоватой головой и крючковатым хвостом. Но в уголовном розыске это не имело ровно никакого значения. Важно было то, что он хорошо выполнял свои обязанности.
Острое чутье, любовь к поиску, старательность перешли к нему от предков. Родословная его тянулась к знаменитой ищейке Весте. Той Весте, что в двадцатых годах успешно выслеживала на Киевщине воров и налетчиков. В газетах того времени подробнейше описывалось, как эта серой масти овчарка помогала ликвидировать преступные шайки. А один раз даже разыскала бандитов, которые ухитрились остановить пароход на Днепре и, угрожая оружием, отобрали у пассажиров все мало-мальски ценное.
По движениям ушей, ничего не говорящим постороннему взгляду, Васюта понял, что пес взял след, и едва слышно шепнул:
– Хорошо, хорошо!
Он не торопил. Нервозность, как известно, к хорошему не приведет. Михаил усвоил это еще на дальневосточной границе.
Низко опустив остроухую голову, Буян потянул к молоденьким сосенкам. Подвижные глянцевито-черные ноздри чутко улавливали аромат смолистых иголок, лесной травы… Но вел своеобразный человеческий запах, неповторимый, очень индивидуальный, который не спутаешь ни с каким другим.
Полковник Тимофеев высказал мнение, что преступник где-то отсидится, не отважится показаться днем у железнодорожной станции. Но это лишь одна из версий. А вдруг подкараулит поезд где-нибудь на подъеме или на выходных стрелках да вскочит на ходу? Тогда ищи ветра в поле.
…Тропа, петляя среди зарослей вереска, выбежала на открытое место, снова втянулась в лес и пошла параллельно железнодорожному полотну. Запахло мазутом, шлаком.
За рощицей протяжно, немного печально закричал локомотив, и вскоре со стуком и грохотом пролетел тяжелый товарный поезд.
Васюта проводил глазами состав и, придержав овчарку, прислонился плечом к молоденькому дубку. Снял фуражку, вытер платком вспотевшее лицо.
«Но где же Ременюк?» – озабоченно подумал он. Стараясь скрыть нетерпение, сорвал узорчатый дубовый листок и растер его между пальцами. Нет, больше ждать нельзя!
На пересечении просек, у невысокого межевого столба, по стесанной верхушке которого деловито сновали муравьи, он начертил сучком на земле жирную стрелу. Увидит капитан – догадается. А теперь – вперед. Ни минуты промедления.
Навстречу, опираясь на палку, ковылял худощавый старик с небольшой рыжеватой бородкой. Несмотря на теплынь на нем суконное полупальто. Часто моргая выцветшими глазами, он с любопытством уставился на крупную, смахивающую на матерого волка, серую собаку. Переложил посох в левую руку и поздоровался, приподняв заячью шапку над гладкой, как колено, головой.
Внимательно выслушав старшину, пожевал тонкими бледными губами, неторопливо ответил;
– Неподалеку, за переездом, девчонка корову пасет… Еще ейную мамашу встретил, а больше никого. Чего нет, того нет, выдумывать не стану…
Словно смазанные маслом, матово поблескивали рельсы. Дальше – свежевыкрашенная сторожевая будка у переезда. Устремленный в небо полосатый шлагбаум, оповестительные щиты, входной семафор… Полустанок.
На душе у Васюты тревога. Неужели уехал?
Путь преградила застоявшаяся в низинке лужа. Буян повел в редкий ельник… Позади остался завал сухостоя, поваленная буреломом вековая сосна с прямым голым стволом. Во все стороны растопырились узловатые корни, напоминающие щупальца какого-то морского чудовища.
«Ну и глухомань!» – подумал Михаил и снова провел извилистую стрелку на влажной земле.
3.
В семье профессора Сухоставского обожали иностранные «красивые» имена. Дочь (она умерла от жесточайшего воспаления легких) нарекли Жанеттой. А когда появился мальчик, опять захотелось придумать что-то необычное. Долго судили да рядили: то ли Рудольфом назвать сына, то ли Леонардом или… Остановились на Ромуальде.
Вскоре погибла мать: утонула. Отец вечно в разъездах. Пожилую глуховатую домработницу Ромуальд ни во что не ставил, пользуясь, по существу, неограниченной свободой.
Приезжая, папаша обычно пропускал мимо ушей жалобы на непутевого мальчишку. И когда старуха очень донимала его своим брюзжанием, Кирилл Дмитриевич, обняв ее за худенькие плечи, добродушно улыбался:
– Ну что ты, Дорофеевна, хочешь от него? Кто не был молод, тот не был глуп. Угодил парень мячом в окошко, подрался с кем-то, рубашку изорвал… Да велика ли в том беда?.. Искалечил, говоришь, кота из рогатки? Вот это уж весьма даже нехорошо, просто никуда не годится… Обещаю поговорить с ним самым серьезным образом. Не простительная жестокость… А что, Дорофеевна, если это не он? – тут же спрашивал со скрытой надеждой, заглядывая старухе в глаза. – Разобраться надо. Необоснованным обвинением легко травмировать ребенка.
– А ты и разберись, на то и отец! – гневно бросала та и, обиженно поджав губы, уходила на кухню.
Расспрашивать да выпытывать, кто стрелял из рогатки, профессор считал для себя неудобным, да и не слишком ему этого хотелось.
«Подрастет – поумнеет, образумится», – утешал себя Кирилл Дмитриевич, едва приметно улыбаясь при воспоминании о своих детских проделках.
Обычно на третий или четвертый день после возвращения профессор спохватывался, что все же надо как-то контролировать сына, требовал дневник. Но заполучить его удавалось далеко не всегда. Ромка уклонялся под всевозможными предлогами: то он потерян, то классный руководитель взял для проверки, то украли…
Иногда отец верил этим отговоркам, а иной раз, упрямо стиснув зубы, переворачивал всю квартиру вверх дном. И глаза у него при этом были страшные и сухие. Разыскав, страдальчески морщился и хватался за сердце. Косяки двоек, множество замечаний за плохое поведение.
В такие дни словно покойник дома лежал. Ромка становился тише воды и ниже травы. Беседы следовали одна за другой. А затем все продолжалось по-прежнему.
С грехом пополам и с помощью многочисленных репетиторов его перетащили в десятый класс. У него стали пробиваться усы, он почувствовал себя взрослым, начал чуть ли не открыто курить, пристрастился к вину. На это нужны были деньги. Он канючил их у бабушки, сердобольной старушки, тащил из дома, тащил у дяди, брата покойной матери, убежденного холостяка, чудаковатого, рассеянного художника…
Впрочем, воровал не только потому, что нуждался в деньгах, но и ради остроты ощущений. В жизни появились волнующие тайны.
До поры до времени все сходило с рук. То ли не замечали, то ли делали вид, что не замечают. Да вот как-то обнаружилось, что из профессорской библиотеки исчезло несколько уникальных книг. Парень попытался свалить вину на домработницу, но в конце концов вынужден был сознаться. И тогда впервые в жизни отец влепил ему увесистую пощечину.
Правда, уже к вечеру, смущенно улыбаясь, признал, что погорячился, и предложил мировую. Не в интересах Ромки было ссориться. Усиленно шмыгая носом, бросился он к папаше на шею. Тот прослезился и крепко обнял «раскаявшегося грешника». А когда недоросль, приложив руки к груди, клятвенно пообещал взяться за учебу, совсем растаял и выложил двадцать рублей в порядке компенсации за наказание.
Мир был восстановлен. И все же, чтобы впредь редкие издания никого не искушали, профессор стал закрывать свой кабинет на ключ.
Вскоре после того грянул гром. Сынка уличили в краже. Вспомнили, что и раньше у ребят бесследно исчезали в школе меховые шапки, кожаные перчатки…
Замять дело не удалось, Ромку осудили…
Вернувшись, он поступил в вечернюю школу. Учился кое-как, лишь бы не выгнали. Отец все это видел и молча переживал. Нередко шагал он ночами по просторному кабинету, думая о беспутном сыне. Как и многие родители в таких случаях, возлагал надежды на армию. Скоро призовут Ромуальда на военную службу, а там уж обломают, сделают из него человека.
Сам Ромка не очень-то задумывался над своим будущим, угрызения совести не терзали его. Он с гордостью показывал подросткам во дворе синеватую татуировку: «Кто не был – тот будет, кто был – не забудет». Ему льстило внимание, с каким слушали его россказни. Пересыпая свою речь жаргонными словечками из лексикона уголовников, бессовестно врал. И почему-то всегда у него получалось, что все сотрудники милиции – простофили, которых ничего не стоит обвести вокруг пальца, а воры, налетчики и грабители – смелые, ловкие, отчаянные люди. Все им нипочем, море по колено. Одним словом, «сильные личности», супермены, рыцари удачи.
Говорил изо дня в день одно и то же, начал повторяться, и слушателей становилось все меньше и меньше. Неизменным оставался один только Сенька Лашин. Этот угрюмый белобрысый парень, исключенный из школы за драку, никак не мог подобрать себе дела по душе. Одетый, как водится, «по фирме», целыми днями слонялся он по улицам, пробавляясь мелкой спекуляцией. То раздобудет у заезжего иностранца сигареты «Пэл-Мэл» либо никелированную зажигалку «Ронсон», а иной раз заношенные до блеска шмотки с заморской этикеткой, да и перепродаст с выгодой.
1 2 3