А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я их не знаю. От своего имени - пожалуйста, скажу. Да, я осторожничаю, я конформист, потому что хочу как можно скорее поступить в институт. Для этого требуется аттестат без троек и положительная характеристика. Ежели я займу крайнюю позицию и буду с юношеским задором подвергать все агрессивной критике, такой характеристики мне не видать.
- Думаешь? - засопел Дмухавец.
- Уверен, - холодно ответил Гайдук. - Однажды я уже оставался на второй год за нонконформизм.
В классе вдруг поднялся шум.
- Он прав! - подал голос от двери Павелек и встал с извиняющейся улыбкой. - Вы нас призываете быть искренними и тому подобное... но разве можно быть по-настоящему откровенным с учителями? Мне кажется, нельзя.
- Точно! - поддержал его ломающийся баритон с последней парты.
- Школа по своей сути всегда казенна, - заявил Павелек. - Ту нет ничего удивительного, ведь в школе устанавливаются отношения властелин - подданный. Извините, но странно, что вы этого не видите, пан учитель.
- Мы должны только учиться и сидеть тихо! - Баритончик на последней парте явно осмелел.
- Пока не получим аттестата и права на самостоятельность, - добавил Павелек.
- А вот и нет! - крикнул Дмухавец и схватился за сердце. - Вы никогда не получите права на такую самостоятельность, которая избавит вас от необходимости участвовать в жизни общества! Когда-нибудь вам придется сказать "да" или "нет", выступить в поддержку слабых против сильных - можете не сомневаться, жизнь поставит вас перед такой проблемой. А вы к тому времени уже не в состоянии будете ни бороться, ни рисковать, так как привыкнете к мысли, что самое безопасное - сидеть и не рыпаться. - Дмухавец остановился перед Гайдуком, тыча ему пальцем в грудь.
- От меня вы никаких деклараций не услышите, - обозлился Гайдук. Думаете, ребята из третьего "А" искренни?
- Безусловно.
- А я в их болтовню не верю. Они просто знают, чего вы от них ждете.
Гайдук хватил через край. Дмухавец покраснел, засопел и сорвал с носа очки:
- Ну, знаешь!.. Мальчишка! За кого ты меня принимаешь?!
- Вот, пожалуйста, - пробормотал Гайдук.
С места вскочила черноволосая Кася. Она была старостой класса и действовала из лучших побуждений.
- Нет, пан учитель... он совсем так не думает, как говорит... то есть... мы очень извиняемся... ну, Гайдук, извинись перед паном учителем...
- За что? - огрызнулся Гайдук. На него просто страшно было смотреть: фанатический блеск в глазах, насупленные брови, нижняя челюсть выпячена вперед. - За откровенность?
Дмухавец едва заметно усмехнулся и надел очки.
- Ну, а ты что об этом думаешь? - спросил он.
Вопрос был адресован Павелеку, но угодил в Целестину. Она нерешительно поднялась, краснея от волнения.
- Я... я думаю... - начала Цеся, ощущая пустоту в голове. Одного ее быстрого взгляда было достаточно, чтобы оценить выражение лица учителя: Дмухавец не казался таким добряком, как обычно. - Я думаю, вы правы, пан учитель, - на всякий случай выпалила она.
- Ах, так? - буркнул Дмухавец.
А Гайдук вскинул голову, будто его ударили.
- Да, да, безусловно, - добавила Целестина, чувствуя, что проваливается в какую-то страшную бездну.
- А в чем конкретно я прав? - вежливо поинтересовался классный руководитель.
- Ну... во всем... - брякнула Цеся, едва сдерживая слезы.
Она понимала, что поступает подло и отвратительно. К несчастью, в голове у нее был полный хаос, и, даже если б она собралась с духом и попыталась сказать, что думает на самом деле, получился бы глупый и жалкий лепет.
- Цеся трусиха, - коротко резюмировал Дмухавец. - А Гайдук дал мне по носу, хотя знаете, что? Пожалуй, он прав...
В эту секунду Ежи Гайдук как укушенный сорвался с места, сгреб с парты тетради и книги, сунул портфель под мышку и, не сказав ни слова, покинул класс, захлопнув за собою дверь.
5
Часом позже он все еще стоял на мосту, устремив невидящий взгляд в мутные воды Варты.
Значит, так оно. Значит, так.
Значит, она такая.
Напрасно он позволил втянуть себя в этот разговор. Старому хитрецу и без того все известно.
А Целестина его предала, подло предала. Струсила. Трудно, впрочем, требовать от девчонки, чтоб она была смелой, как парень.
Ах, нет, неправда, не обманывай себя, болван. Она должна быть смелой и сильной и всегда иметь собственное мнение по любому вопросу. Должна верить в тебя и всегда быть рядом...
Хотя, собственно, почему? Кем ей приходится Ежи Гайдук?
Никем.
Ладно, но тогда и она будет никем для Ежи Гайдука.
Никогда больше, никогда - даже если не знаю, что...
Никогда в жизни.
Конец.
6
- Я хотел спросить, - сказал Бобик, выглядывая из-за ровного строя солдатиков, - есть такой дом - ковыряльня?
- Что? - остолбенела тетя Веся.
- Ковыряльня. Купаются в купальне, а ковыряются в ковыряльне.
- Ковыряются? - Тетя Веся даже выронила ложку.
- В носу, - пояснил Бобик. - А где еще можно? В трамвае нельзя, дома нельзя, на улице нельзя... Нигде нельзя. Значит, должна быть ковыряльня.
Жачек так и покатился со смеху.
- Ой, правда, истинная правда! - выговорил он наконец срывающимся голосом. - Куда бы обратиться с предложением?
Цеся неодобрительно посмотрела на развеселившихся родственников. До чего ж они заурядны! Какие там тонкие чувства, возвышенность - ужасные, примитивные люди, прозаичные, без полета. С Данкой разговаривают, как с себе подобной, даже не подозревая, какой могучий у нее ум. Данка ведет себя вежливо, разве что улыбнется в сторону, может, чуточку высокомерно... Но, в конце концов, трудно ей удивляться. Не всякий выдержит общение с командой присяжных остряков, тем более человек с такой утонченной психикой. Сама Цеся, после того как открыла в Данке поэтессу, постоянно пребывала в состоянии робкого восхищения. Подчас у нее даже не хватало духу заставлять свою необыкновенную подругу делать уроки. Кроме того, теперь она на все смотрела как бы Данкиными глазами - по крайней мере, так ей казалось - и неизменно приходила к убеждению, что этому талантливому и беззащитному существу судьба уготовила сплошные невзгоды и вообще все окружающее оскорбляет ее легко ранимую душу. В преданном сердце обуреваемой дружескими чувствами Телятинки горело желание убрать с Данусиного пути все шипы и тернии.
- Перестаньте! - резко сказала она. - Вы даже не знаете, что Данка пишет стихи!
- О-о-о-о! - как сговорившись, хором вскричали родственники.
- Я тоже когда-то писала стихи, - объявила тетя Веся.
- Ну да! - поразилась Целестина.
- И как будто неплохие, - призналась тетка, эта, казалось бы, воплощенная посредственность. - Даже получила награду на конкурсе "Белая гвоздика".
- Веся у нас всегда была чертовски поэтична, - захихикал Жачек, видно вспомнив что-то очень веселое.
- А о чем было то стихотворение? - полюбопытствовала Цеся.
Тут Данка не выдержала и вмешалась. Снисходительно улыбнувшись, она сказала:
- Какая же ты, Цеся, наивная. Разве вообще можно ответить на вопрос, о чем это стихотворение?
- Я могу ответить, - сказала тетя Веся. - Вероятно, потому, что мне уже тридцать пять лет. Так вот, в том стихотворении речь, разумеется, шла о любви, а также, естественно, о непонимании.
- Чего кем? - спросил Жачек.
- Кого чем, - буркнула Веся. - Ясное дело, что меня не понимал мир. Передайте кто-нибудь еще кусочек пирога.
- И мне тоже, - оживился Жачек. - Пирог - объедение, пальчики оближешь.
- Почему вы все время едите? - с отчаянием воскликнула Цеся.
- Так уж мы сконструированы, - любезно объяснил Жачек. - Впрочем, это относится к большинству здесь присутствующих. Даже ты и твоя подруга, хоть вы и существа высшего ряда, должны время от времени снабжать горючим свою пищеварительно-выделительную систему. Тебе, дитя мое, как будущему врачу это лучше знать. Даже Словацкий[5] имел обыкновение обедать.
- Кажется, он был большой сластена, - лукаво заметила тетя Веся.
- Ха-ха! - загрохотал Жачек. - Что касается меня, то я, когда ем такой пирог, заметно облагораживаюсь.
Больше Цеся не могла выдержать.
- Дануся, - сказала она умоляюще-извиняющимся тоном, - может, пойдем в башню?
- Ну ладно, - вздохнула Данка. - Пора в самом деле браться за учебу.
- Святые слова, милостивая государыня, - ехидно произнес Жачек. - Учение свет. А о поэзии мы поговорим лет через пять.
Подруги вышли в коридор.
- Не знаю, какая муха их сегодня укусила, - смущенно сказала Цеся. - Отец просто невыносим.
- Ну почему? - снисходительно улыбнулась Данка. - Он у тебя симпатяга...
Из-за дверей бывшей комнаты девочек, которая теперь служила приютом Юлии и Кристине, доносились голоса художников. Когда Юлины друзья появлялись в доме, Цеся обычно убегала куда подальше, однако на сей раз вынуждена была изменить своему правилу, так как оставила в комнате портфель с книгами и тетрадями. Если б не Данка, Целестина
предпочла бы отправиться в школу с невыученными уроками - она готова была сделать что угодно, лишь бы не входить в комнату, полную людей. Но рядом стояла Данка, и по ее лицу разливалось выражение блаженной лени. Цеся напрягла всю свою волю и, приняв светский вид, постучала в дверь.
В комнате плотной завесой висел дым. Везде - на стульях, на диване, на полу - расположились художники; в их пестром обществе царила Юлия в пурпурном халате с черным зигзагом на спине. Цеся, не отрывая взгляда от кончиков своих туфель, протиснулась за спинами ярких девиц к столу, на котором лежал портфель.
Судорожно, как за спасательный круг, ухватившись за ручку портфеля, она выпустила из легких воздух и шмыгнула обратно к двери, преследуемая мучительным ощущением, будто кто-то все время за ней наблюдает.
У порога Цеся все же осмелилась поднять глаза и... захлебнулась дымом. Она кашляла и плакала, а в голове стучала одна-единственная мысль: "Бородач, бородач, бородач..."
Бородач сидел на полу возле дивана и в упор смотрел на Цесю.
- Эй, Юлька, - сказал он наконец, хлопнув по коленке старшей из сестер Жак, - глянь-ка, это кто ж такой?
- Это? Это моя сестра, - рассеянно ответила Юлия, прислушиваясь к тому, что в это время рассказывал ее драгоценный Толек.
Бородач встал и, перескакивая через тела коллег, настиг Цесю.
- Подумать только! Вот так встреча! - сказал он и вышел следом за перепуганной Целестиной в коридор. - Ну что, - спросил он, пошли в кино?
Стало быть, это всего-навсего Юлькин однокурсник! Цеся испытала некоторое разочарование. Подсознательно бородач представлялся ей чуть ли не полубогом ну, скажем, киноактером или лыжником европейского класса. То обстоятельство, что черноокий красавец оказался обыкновеным студентом Академии художеств, сыграло против него: неотразимое очарование незнакомца сильно померкло.
- Здравствуйте, - подчеркнуто громко произнесла Данка, задетая тем, что бородач до сих пор не обратил на нее внимания, хотя она стояла рядом, грациозно прислонясь к вешалке для верхней одежды.
Цеся с легкой опаской подумала, что ее подруга очень хороша собой.
Бородач окинул Данку рассеянным взглядом.
- Мое почтение, - произнес он и немедленно повернулся к Цесе: - Нам просто суждено пойти в кино.
Цеся отличалась застенчивостью и скромностью. Но при этом она была представительницей своего пола, и вдобавок шестнадцатилетней его представительницей. Эти два фактора и определили ее ответ.
- Если для вас это имеет такое значение... - сказала она, наслаждаясь своей новой ролью и искоса поглядывая на Данку. - Что ж, можно пойти. Но только на хороший фильм.
- Пошли сегодня! - нетерпеливо воскликнул бородач.
- Сегодня мы занимаемся, - твердо ответила Целестина.
- Тогда завтра!
- Если для вас это имеет такое значение... - упивалась Цеся, - пожалуй, мне было бы удобно завтра на двадцать. Днем я опять буду занята.
- Можем завтра отменить занятия, - не без ехидства предложила Данка. Такой случай...
- О нет! - возразила Цеся. - У нас еще физика. Да и польский. Дмухавец с тебя три шкуры сдерет.
Одного взгляда на решительно выдвинутой вперед Цесин подбородок было достаточно: Данка поняла, что спорить бесполезно. И, вздохнув, покорно открыла дверь, ведущую на башенку.
7
Вечером следующего дня Цеся с подкрашенными ресницами, в Юлином пальто и Юлиной шапочке подходила к кинотеатру "Балтика", источая тонкий аромат французских духов сестры и чувствуя себя красивой и соблазнительной. Ей казалось, помани она пальцем - весь мир будет у ее ног.
Появился элегантно одетый бородач, издали помахивая билетами. Цеся подошла к нему, улыбаясь, как Джиоконда. Ох, ну и забавный у него был вид! Увидев ее, бедняга остановился как вкопанный, хлопая глазами и пытаясь понять, кто же она в самом деле и почему так изменилась.
- Это ты? - на всякий случай спросил он, чем доставил Целестине несказанное удовольствие.
- Я, - ответила она, взмахнув ресницами.
- Значит, тогда, с рыбами, которые текли...
- Тогда тоже была я.
- Но в парке у памятника...
Цеся взяла его под руку, восхищаясь своей непринужденностью.
- Все очень просто, - объяснила она. - Метаморфозы со мной происходят в зависимости от того, дает мне сестра свое пальто или нет. Сегодня дала.
Бородач недоверчиво поглядел на нее и коротко засмеялся:
- Нет, знаешь... ты в самом деле... Ты мне в самом деле нравишься.
- Угум... - проворковала Цеся.
Бородач был ну, может, не столь неземной и восхитительный, как ей показалось вначале, но, безусловно, ужасно симпатичный. Кроме того, он был такой красивый, такой яркий и вообще артистичный, что притягивал все женские взоры в радиусе десяти метров. Целестина всерьез недоумевала, почему в обществе этого красавца чувствует себя легко, свободно и уверенно. Не заикается, не краснеет, не потупляет глаз. Наоборот, Телятинка с удивлением отметила, что она находчива и остроумна, просто-таки чертовски остроумна. Разговор завязался непринужденный и веселый, оба от души смеялись, поддразнивали друг друга. Бородач взял Цесю под руку и повел, легонько прижимая к себе. От приятно было так шагать, сознавая себя эдаким маленьким беззащитным эфемерным созданьицем, нуждающимся в заботе и ласке, неспособном пройти и пяти метров без поддержки сильной мужской руки.
Цеся упивалась этим новым, неведомым прежде чувством, как вдруг увидела Гайдука. Он стоял, подпирая стенку, в ярко освещенном вестибюле кинотеатра. Лицо у него было бледное и осунувшееся, под глазами круги. Стоял сгорбившись, глубоко засунув руки в карманы, неподвижным взглядом уткнувшись в пол.
- Пожалуйста, говори мне "ты", - трещал бородач, лавируя в толпе, заполнявшей вестибюль.
Они приближались к Гайдуку, и Цеся совершенно непроизвольно высвободила свою руку из руки бородача.
- Привет! - крикнула она. - Ты почему сегодня не был в школе? - и помахала Гайдуку рукой.
В ответ она была удостоена взгляда, после которого ей вдруг показалось, что из вестибюля исчезли все, кто там находились. Воцарилась мертвая тишина, всякое движение прекратилось, одна Цеся стояла перед Гайдуком в необъятной пустоте, понимая, что в чем-то виновата, что совершила какую-то страшную, непростительную ошибку. В неподвижных чистых глазах Гайдука было презрение, отвращение и ropькая насмешка. Когда же он посмотрел на бородача, взгляд его стал издевательским. Потом Гайдук опустил глаза и замер, снова уставившись в пол.
- Меня зовут Зигмунд, - сказал бородач и потащил Цесю дальше.
Она пошла за ним, а голова у нее звенела, как пустой жбан. Чего этому Гайдуку надо? Что случилось? В чем она виновата?!
Впрочем, ей-то что. Не станет она из-за него переживать. Даже не подумает. Нахал. А она, дурочка, еще ему помахала. Интересно, зачем? Нет, ну какой нахал! Ладно с сегодняшнего дня она тоже перестанет его замечать. Какое ей, собственно, до него дело?
Бородатый Зигмунд, который ровным счетом ничего не заметил, обнял Цесю за плечи и весело чмокнул в щеку. Прекрасно. Пусть Гайдук видит. Цеся гордо вскинула голову и в объятиях бородача вплыла в зал.
8
- Я целовалась, - сказала Цеся и в упоении закрыла глаза.
- Шутишь! - тихо воскликнула Данка. - С этим художником?
- А то с кем же!
- В кино? - допытывалась Данка, забыв о ватрушке, которую держала в руке.
- Нет, после кино, - ответила Цеся, не открывая глаз.
Девочки стояли под пальмой в конце коридора. Большая перемена только что началась, и изо всех дверей в коридор хлынули ревущие потоки одолеваемых голодом и жаждой учеников общеобразовательного лицея. Все они либо уже что-то жевали, либо разворачивали пакеты с завтраками.
Возле стенгазеты двое ребят серьезно обсуждали актуальные проблемы спорта. Неподалеку от них три выпускника громко разглагольствовали о Кьеркегоре[6]. Целестина открыла глаза и подумала, что мужчины в самом деле смешной народ. Столько страстей из-за какого-то там футболиста или философа, а заглянешь им в душу - непаханая целина.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21