А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Тот посоветовал прежде всего заявить в полицию. Причиной смерти, по его мнению, явилась острая сердечная недостаточность, но, поскольку в момент смерти никого рядом не было, он настаивал на тщательной проверке.
Не знаю, как жили Итихара до эвакуации, но думаю, что по крайней мере еды у них было больше, чем у нас. За три с лишним месяца, проведенных в тюрьме, я ни разу не был в бане. От грязи и от скверного питания у меня началась чесотка. По выходе из заключения болезнь не только не прошла, но, наоборот, распространилась по всему телу.
Я часто думал, что если бы жена Итихара и муж Суда не вернулись из эвакуации в Токио, то они, быть может, остались бы в живых. При этом меня тоже начинали одолевать мрачные предчувствия.
Однако же умерли они неспроста. Должно быть, здоровье расшатывалось незаметно, пока не наступил кризис. Ведь даже вернуться из эвакуации было достаточно сложно. Каких хлопот стоило купить билет на поезд! А каково было потом трястись в переполненном вагоне, куда пассажиры влезали через окна!
Да и мужу мадам Суда, как видно, пришлось попотеть, чтобы перестроить студию под гостиницу и открыть свои номера.
Вот какие мысли приходили мне в голову…
IV
Если бы больше никто не умер, может быть, я так и не вспомнил бы о роднике. До того момента умерло уже четверо, но я так и не мог связать эту цепь смертей воедино. Мне не хотелось слишком много думать о страшном.
Я решил вернуться к тому делу, которым занимался до мобилизации на трудовой фронт, и стал внештатным редактором одного из небольших издательств, реорганизованного вскоре после войны. На работу можно было ходить раз или два в неделю в удобный для меня день. Издательство находилось неподалеку от вокзала Симбаси. Чтобы добраться туда из квартала Нагасаки в Тодзима, где находился мой дом, нужно было ехать на поезде до Икэбукуро и там пересесть на линию Ямадэ.
В то время я разработал некий план, и для его осуществления необходимо было повидаться с постоянным автором издательства. Когда я надевал костюм, следов чесотки не было видно, хотя спина, живот и руки все равно ужасно зудели. Это было признаком улучшения. В тот год чесотка, мучившая меня неимоверно, стала проходить. После того как желтый гной иссякал и образовывались черные струпья, кожный зуд становился просто невыносимым. Однако затем высохшие струпья отваливались, и кожа очищалась.
В тот день я решил съездить к господину М. в Тасонотёфу. М. был писателем, пользующимся большой популярностью у молодежи и выпустившим за свою долгую творческую жизнь изрядное количество книг. Я хотел просить его о переиздании одного его романа. Уверенности в том, что удастся получить одобрение руководства, у меня не было, но в издательстве, против ожиданий, все прошло гладко, и особых трудностей на пути осуществления своего плана я не встретил. Оставалось только попытаться достигнуть договоренности с автором.
Первое, что я увидел, сойдя с поезда на станции Тасонотёфу, была цветочная клумба посреди площади. Ухаживали за ней, как видно, плохо – все цветы заросли травой. Я присел на бетонный барьер, окружавший клумбу, чтобы немного передохнуть. Отсюда до дома М. было уже совсем близко.
Некоторое время мне пришлось ждать в прихожей. Наконец вместо самого М. появилась молодая женщина и с огорченным видом объявила, что господин М. не может меня принять. Стало ясно, что ничего не выйдет. Настаивать и упрашивать было бесполезно. Я предпочел тихо удалиться.
Не торопясь шел я обратно на станцию. Домой вернулся уже под вечер. Когда я открывал калитку, меня окликнула какая-то девушка. Она спрашивала, где живет Исии. Я указал ей на дом вдовы с двумя детьми. Раньше такие девицы захаживали только в номера Суда, а теперь повадились ходить и к Исидзима. Поскольку в доме было всего две небольших комнатки, во время визитов детей отправляли погулять во двор. В руках у них вечно были хлеб, шоколад и прочие дефицитные вещи, которых мы достать не могли, – разумеется, то были подарки от девиц легкого поведения.
Вдова работала, по ее словам, уборщицей где-то в больнице, но не прочь была заработать еще тем же способом, что и Суда с их номерами, то есть сдавая комнатки для свиданий. Трудно сказать, сколько она с этого имела. Во всяком случае, девицы к ней приходили часто, а вслед за ними или вместе с ними являлись парни, с виду похожие на американских солдат. Правда, такого шума, как в номерах Суда, они не поднимали. Может быть, потому, что заведение было нелегальное. Тем не менее оно существовало у нас прямо под боком.
Нет ничего удивительного в том, что спрос на комнаты был достаточно велик. Во время бомбежек сгорело много домов, и мест для любовных свиданий заметно поубавилось.
Я и удивлялся, и сердился на вдову Исидзима за то, что она решилась открыть такой промысел. Дом Исидзима, вплотную примыкавший к нашему, казался гораздо ближе, чем номера Суда, расположенные через проулок и выходящие на заднюю стену нашего дома. Естественно, все, что происходило рядом, и воспринималось острее.
– В таком квартале, как наш, – и открыть дом свиданий! Да что она себе позволяет! – ворчал я.
– Но ведь ей же одной надо двух сыновей поднять. Все соседи это понимают, вот и помалкивают, – урезонивала меня Хироко.
Я, кажется, начинал испытывать к вдове то же чувство, что покойная госпожа Итихара питала к Суда. Чувство было такое, будто лично мне нанесли оскорбление.
– С одной стороны номера Суда, с другой теперь еще новый притон. Просто некуда деваться!..
Однако по здравом размышлении я тоже решил не поднимать особого шума. Как-никак и мы ведь жили на продуктах с черного рынка.
Между тем жена Такэмото, того самого, о котором Хироко упоминала, нахваливая его бомбоубежище, посреди всего этого бедлама тихо и незаметно угасла. Во всяком случае, так я воспринял ее смерть, хотя сам и не был у ложа в тот час, когда бедняжка испустила дух.
Забор, отделявший особняк Такэмото от наших пятистенков, давно завалился – вместо него стояли в ряд десять-двенадцать криптомерии. Между деревьями виднелись земляная насыпь над бомбоубежищем и ведущая вниз лестница.
Дом Такэмото занимал передний угол в четырехугольнике, где задний угол был занят домом Итихара. Черный ход выводил со двора Такэмото на дорогу, которая огибала весь четырехугольник. Прямо за этим блоком домов начиналось поле, и копать здесь щель как будто бы было ни к чему, но после того, как поблизости стали взрываться фугасы и зажигалки, хозяева все-таки построили убежище в обширном саду.
Такэмото, по слухам, был большой шишкой в одной целлюлозно-бумажной фирме. Он был хилого сложения, сутулый, ходил вечно сгорбившись – словом, был полной противоположностью грузному Суэнага.
Я много раз видел жену Такэмото, одетую в рабочие шаровары. Казалось, она всегда ходит опустив глаза. Не припомню, чтобы мне довелось слышать ее голос. Кроме двух ее сестер, в семье жила еще сестра самого Такэмото, но держались все пятеро очень замкнуто, вели тихую, обособленную жизнь.
Говорили, что жена Такэмото заболела давно. Хотя их семейство почти ни с кем не общалось, Хироко все разузнала у бакалейщицы, жившей по дороге на станцию. Такэмото частенько заходил к ней за сигаретами.
Хироко приняла известие о смерти жены Такэмото довольно равнодушно. Соседи тоже делали вид, как будто ничего не произошло. Мне поначалу это представлялось странным, но потом я вспомнил обо всех предшествующих смертях.
«Может быть, – размышлял я, – от звона гитары, от кричащих тряпок размалеванных девиц, которые шлялись в дом Исидзима и в номера Суда, – от всех этих прелестей нашей жизни у людей голова пошла кругом и привычные понятия сместились? А может быть, со мной самим что-нибудь не в порядке?»
Я потерял одного за другим двух братьев и отца. Возможно, поэтому у меня сформировалось особое, не такое, как у других, отношение к смерти?
Между похоронами госпожи Итихара и смертью жены Такэмото минуло всего десять месяцев. Первая умерла в ноябре 1946 года, вторая – в августе следующего года. Наверное, оттого, что в середину этого краткого срока вклинивался Новый год, казалось, что времени прошло значительно больше. Третий послевоенный Новый год мы встречали в более или менее праздничном настроении, но за две недели перед следующим Новым годом отдал богу душу Суэнага, который на всех, честно говоря, производил гнетущее впечатление. В ту зиму стояли лютые морозы. Топлива не хватало. Мы затворились в доме и старались пореже выходить на улицу. Работу в издательстве я еще раньше на время бросил.
Однажды мы увидели возле задней калитки усадьбы Суэнага несколько машин. Вокруг суетились люди с черными повязками на рукавах. Сомнений не было…
– Их нянька говорила, что у него совсем плохо с легкими. Но как он скоро все-таки умер! – заметила Хироко. Я вздохнул и укоризненно посмотрел на нее. Хироко помолчала немного, потом сказала: – Теперь ребеночек остался сиротой!
Хотя сидела она рядом со мной, слова прозвучали будто бы издалека. Вот тогда, кажется, я и вспомнил… Вдруг почему-то в памяти возник тот родник на окраине Яцусиро.
И тотчас многое давно забытое как бы воскресло из небытия. Я был поражен.
Сначала вспомнился мне только сам родник: вот я нагнулся над водой, смотрю в глубину… Бочажок над родником, бьющим из земли. Вокруг него лежат валуны, и струя стекает через расщелину меж камней. Пристроившись на одном из валунов, я пристально смотрю туда, где бурлит и вскипает вода…
Не знаю, почему мне пришла на ум эта картина. Да, сначала я видел только родник и совсем не думал о матери. Потом всплыла в памяти комната, откуда хорошо был виден источник, – комнату снимала моя мать.
Через Яцусиро протекала речка, впадавшая в море. Воздух там был чудесный, и природа вокруг дивная – кроме того района, где находился цементный завод. Близ завода было шумно и пыльно. Дом, в котором мы жили, принадлежал компании и находился возле самого завода, и мать, страдавшая от чахотки, вынуждена была снять комнату на окраине, неподалеку от источника.
В следующие два дня я продолжал вспоминать. Я думал о Суэнага, о его покойной жене, об их ребенке-сироте. Внезапно между ними и родником словно установилась какая-то связь.
Кстати, совсем забыл сказать об одном важном событии: после смерти жены Суэнага вторично женился. Видимо, жена ему была просто необходима – как-никак в доме остался маленький ребенок. К тому времени нянька от них ушла, как и та служанка, что пригласила когда-то Хироко в бомбоубежище. Вместе с новой женой в дом пришла и новая служанка.
Быть может, судьба ребенка Суэнага напомнила мне мою судьбу – оттого и нахлынули воспоминания детства? Впрочем, в судьбе этого ребенка не было ничего особенного, и едва ли от сочувствия к нему могли пробудиться воспоминания, дремавшие тридцать три года.
За время жизни в Токио мне, наверно, десятки раз приходилось видеть похороны, но такого калейдоскопа смертей прежде никогда не было: Токита, затем жена Суэнага, муж Суда, жена Итихара. жена Такэмото и наконец сам Суэнага. Все эти события, связанные в единую цепь, вероятно, и вызвали тот поток воспоминаний.
Похороны Суэнага устроили пышные – под стать тому положению, которое он занимал при жизни. На машинах привезли венки и расставили их в ряд на веранде.
Хотя наш дом стоял ближе всех к дому Суэнага, никакого извещения о смерти нам не прислали, как и в тот раз, когда умерла его жена. Мы не пошли прощаться с покойным, и нашему примеру как будто бы последовали все соседи. Из всех упомянутых в моем рассказе покойников мы были на панихиде только у Токита.
Шли дни, и я постепенно понял, что некоторые вещи могу припомнить в мелочах, а некоторые нет. Ничего удивительного – ведь с тех пор минуло столько лет!
Еще до того, как мать сняла комнату возле источника, она довольно долго пролежала дома. За ней ухаживала сиделка в белом переднике. Эта сиделка сопровождала ее и на новое место.
Комната, которую снимала мать, находилась на окраине Яцусиро, но от нашего дома была совсем недалеко, не больше одного ри. В том месте на большом удалении друг от друга стояло домов пятнадцать. Жители деревушки издавна занимались сельским хозяйством и рыбной ловлей.
Прямо перед комнатой были устроены подпорки для глициний, а за ними виднелся бочажок над родником. Это я хорошо помнил. Еще я помнил, что отец велел мне что-то сделать, но что именно?…
До боли отчетливо вспомнилась мне прохладная сильная струя, бьющая меж замшелых, потемневших камней. Вот я, восьмилетний, смотрю, как разбегается рябь в бочаге…
Не помню, чтобы мать была со мной особенно ласкова. Почему-то запомнился день ее похорон. Собралось много народу, все вокруг разговаривали. Я развеселился и стал шуметь – отец отругал меня. Наверное, потому тот день так отпечатался в памяти.
Когда в дом пришла мачеха, я быстро к ней привык. Братья меня попрекали:
– Неужели ты забыл нашу бедную маму?
Мачехе не нравилось наше старое жилище, где все напоминало о прежней хозяйке, и по ее настоянию мы переехали в другой район. Новый дом, большой, просторный, стоял в самом центре городка.
Там, в нашем новом доме, отец и братья умерли от той же болезни, что и мать, – от туберкулеза легких. В те времена многие неправильно представляли себе туберкулез: считали, что можно заразиться, просто подышав воздухом в доме больного. Не все, правда, верили в это, но подобные сомнения доставляли и мне, и окружающим дополнительное беспокойство.
Сейчас, конечно, никто уже не верит в такую чепуху. Если сказать кому-нибудь, что туберкулезная инфекция передается по воздуху, человек только посмеется.
В начале года вторая жена Суэнага продала дом и уехала в свои родные края, в Мукодзима. Ребенка она взяла с собой.
– Хорошо все-таки, что у ребенка, пока он не вырастет, будет хоть какая-никакая мать… – говорила иногда Хироко, точно вспомнив вдруг что-то. Слова жены напоминали мне о моей мачехе. Она была на десять с лишним лет моложе отца, так что нас часто принимали на улице за брата и сестру. Своих детей у нее не было – может быть, потому она выглядела так моложаво.
Дожив холостяком до двадцати восьми лет, я женился на Хироко, а года полтора спустя мачеха повторно вышла замуж. Бывая в Кумамото, я каждый раз навещал ее.
Дом Суэнага купил биржевой маклер по фамилии Отани. Прежде чем оформить покупку, он наверняка наводил справки и знал о безвременной смерти первой жены Суэнага и самого хозяина дома. Знал ли он о соседях, умиравших в последнее время один за другим? Даже если и знал, вполне возможно, что за годы войны у него выработалось спокойное отношение к смерти, как, впрочем, и у других обитателей нашего квартала.
У Отани было трое детей, все мальчики. Самый старший уже учился в университете. Ребята играли в мяч, боролись. Из сада у них вечно доносился звонкий смех. Шуму было ничуть не меньше, чем от номеров Суда.
– Интересно, что они будут делать с противовоздушной щелью? Такой бункер и сломать-то непросто, – говорила Хироко.
– М-да, а ведь за всю войну никто из соседей не погиб, никто не пострадал от бомбежек…
Беседуя с женой, я вспоминал родник, мелкие волны, расходившиеся кругами в бочажке. И казалось, перед моими глазами расходятся волны смерти – от дома Токита к дому Суэнага. Мне стало страшно: уж не потому ли возник в моем сознании образ родника?
Конечно, смерть не обязательно должна была прийти за нами, если бы мы остались жить в этом месте. /Может быть, ничего плохого и не случилось бы, но меня постоянно преследовало странное чувство обреченности. Внутренний голос подсказывал мне, что нужно уехать.
Я не знал, как объяснить все Хироко, как заставить ее понять. Придумал что-то насчет шумного соседства и заявил, что необходимо переезжать как можно быстрее. Я не был уверен, что мне удастся, преодолев все трудности, найти новое жилье, но внутренний голос твердил: «Кто ищет, тот найдет!»

1 2