А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 

«Не был ли Он действительно Сыном Божиим?» и повторяя роковые слова: «Кровь Его да падет на нашу главу и на детей наших». Наступает праздник Пасхи, первосвященники не находят тела умершего в гробу, распространяется слух о Его воскресении; Пилат бросается к жене в безумном отчаянии. Несчастная женщина встречает его возгласом: «О, сон мой, сон мой! Зачем ты не послушался меня!»
Книжники стараются уверить народ, что ученики украли тело своего Учителя, и вот проходит время, старшины меняются, в народе господствует разврат и постоянные междоусобия и, наконец, полное разрушение города неприятелями. Потом все вновь начинается опять, все находятся под впечатлением ужасающего преступления. Когда я приблизился к призрачному Иерусалиму, в нем царствовали мятежи. Я шел по улицам, расспрашивая дорогу к Голгофе, но никто не мог указать мне ее. Все уже забыли о Христе. На дверях домов я читал различные пословицы и поговорки, чаще всего встречались мне слова, метко характеризующие нравы иудеев: «Страх Бога – великое приобретение».
Наконец я сам нашел желаемый путь и увидел ту гору, на которой пострадал Спаситель мира. Я узнал все места, по которым путешествовал с Лили, но, к удивлению своему, я увидел человек, стоящего на Голгофе с распростертыми руками, тихо шепчущего слова благословения.
– Кого благословляешь ты? – спросил я его.
– Не знаю, – отвечал он мрачно.
Я узнал, что это тот самый разбойник, который был распят со Христом и хуливший Его. Теперь он находится в постоянном заблуждении, думая, что по ошибке попал в ад, так как будто бы он был Спасителем прощен, и постоянно терзается недоумением. Какая ирония!
Мне было тяжело в Иерусалиме среди этого народа, беспокойство которого невольно отражалось на мне. Я поспешил удалиться.
Недалеко от Иерусалима находится здешний Содом, но в него посторонним лицам вход воспрещен. Далее я прошел через город магометан и мормонов, которые здесь соединены, ибо Магомет и Иосиф Смит – братья по духу и оба величайшие лжецы из когда-либо существовавших на земле, но первый выше второго. Он, по крайней мере, не облекал распутства в духовное покрывало. На земле все верили им, тогда как они сами сознательно обманывали, а здесь, наоборот, они сами убеждены в том, что проповедуют истину, но никто не верит им. В городе Магомета гуляют прекрасные женщины, исполненные неги и остающиеся девственницами.
У мормонов господствует распутство, смешанное с благоговением.
Между этими двумя партиями происходят постоянно столкновения, они не могут ужиться вместе, несмотря на их сходство.
Я не посетил этих городов, спеша в так называемый город политиков. Дорогой встретилась мне процессия, во главе которой на гильотине везли молодого человека, в французском платье последнего столетия, с напудренными волосами, изнеженным видом, казавшегося воплощением кротости и миролюбия. Ты, конечно, угадываешь, кто он? И здесь, в аду, он жаждет все крови, но в аду крови нет, и это приводит его в неистовство.
Он постоянно рассматривает шеи всех встречающихся ему и, когда находит удобное место, останавливается, слезает с гильотины, и спутники его предоставляют ему удовольствие обезглавливать их. Он с остервенением занимается этим делом, но не надолго. Он не может найти удовлетворения, так как не видит льющихся потоков крови, и обезглавленные остаются невредимыми. Снова он пускается в путь с тщетной надеждой утолить свою ужасную жажду.
Я добрел до неизвестного мне города, в котором господствовала полная тишина. Для меня была бы она задачей неразъяснимой, если бы я не прочитал на воротах следующее объявление: «Его Величество король Испании, покровитель инквизиции, соблаговолил для опыта дать свое тело на сожжение, а шестьсот еретиков будут прислуживать на костре». Я понял, что это город инквизиции.
Здесь живут все, принадлежавшие когда-либо к инквизиции. Они ходят, все покрытые с ног до головы в черных мантиях, открывающих лишь глаза. Не имея уже возможности кого-либо пытать и мучить, они с безумным фанатизмом истязают друг друга и даже самих себя. Все происходит в гробовом молчании, но, конечно, призрачный огонь не может жечь, равно как и все остальные орудия, но мученики испытывают все то же, что испытывали бы, если б они были действительны, с той разницей, что их страданиям не может быть конца.
Мне хотелось войти в город, чтобы посмотреть на объявленное зрелище, но непреодолимый страх овладел мною, и с неописанным ужасом я бежал оттуда без оглядки.

Тридцать первое письмо

Глядя на колоссальные размеры города политиков, я невольно вспоминаю китайскую стену, пирамиды и другие земные чудеса. Этот город – тоже чудо своего рода и тоже не окончен, как вышеупомянутая стена. Он строится бесконечно. Когда наступает глубокая тьма в аду, он разрушается и нужно снова воздвигать его.
Известно ли тебе выражение: у меня лежит камень на сердце? Камни, лежащие у нас на сердце здесь, это наши прошедшие проступки. Из них и строится город политиков. Кто только из нас не пытался избавиться от гнетущей тяжести, принести свой труд и старание на окончание бесконечного строения, но ты сознаешь и понимаешь, как это напрасно.
Самые ревностные строители – суть государственные люди. О! Как велики и тяжелы их камни! Они составляют краеугольную основу города. Оно и понятно. Кто может больше их иметь на совести измен, коварства, неправды? Каких только злодеяний не позволяют они себе творить во имя народного блага, государственной пользы, совершая все это сознательно. Предназначаемого к царствованию можно оставить без престола, если у него к тому не имеется призвания, но государственного человека, играющего судьбой народов, без претензии даже на нравственность, поступающего из любви к искусству и к собственной славе, можно ли предупредить или устроить, когда он вполне знает, к чему идет?
В одно мгновение являются груды камней, приносимых ими сюда. Всякий работает по-своему, нисколько не заботясь о соседе, между тем город состоит из одного здания. Конечно, из такого несогласия ничего выйти не может, а все-таки никто не бросает труда. Они хотят создать не только город, но целое государство с королем. Претендентов на престол много. Они безустанно присылают ноты с заявлениями своих различных прав. Это – все претенденты, которые на земле напрасно пытались доказать свои права на царствование в различных государствах. Наконец, строители, видя как работа идет плохо, решаются собрать конгресс для составления плана дальнейших действий. Конгресс этот собирается на маленьком острове, находящемся среди реки грязной воды, и до него можно добраться лишь вплавь, но это не пугает наших тружеников: они привыкли к мутной воде и без оглядки бросаются в тину.
Тут происходит ужасная борьба: всякий старается потопить другого, и иногда бывает такая сумятица, что одни ноги торчат на поверхности волн. Добравшиеся до острова приступают к составлению плана, но единодушия все-таки нет, и из путаницы нет исхода. Речь за речью, исполненные красноречия, льются – о пользе прямой политики, о гуманности, о нравственной силе, о принципах, которых нужно придерживаться, об уважении прав каждого и т. д. В конце концов каждый остается при своем убеждении, и все расходятся, поблагодарив друг друга за мудрые, высокие советы, поздравляя один другого с выказанным искусством, глубиною воззрений, необычайным умом, восхищаясь умением, с которым все вели дело.
На обратном пути к берегу опять каждый мешает переплывать другому, стараясь потопить его, а, доплыв до берега, снова принимаются также тщетно за строение города.

Тридцать второе письмо

Темнеет. Все мрачнее, страшнее и страшнее становится! Мысль о Лили поддерживает меня. Как она боролась со смертью, как она не поддавалась унынию, поддерживая еще нравственное настроение всех нас! В последнее время мы желали вернуться в Европу, но она предпочла поехать в Вифлеем и там под сенью оливы она рассказала мне в последний раз легенду:
«Идя однажды в Иерусалим, апостол Иаков встретил молодую, прекрасную семнадцатилетнюю женщину, которая молила его о помощи.
– Мой муж умирает, – говорила она сквозь слезы, – спаси его! Мы так любим друг друга.
Он знал эту иудеянку, он читал в ее сердце и видел, что она привязана к миру и слишком себя любит. Он спросил кротким голосом:
– Разве ты на самом деле так любишь его?
– Да, отец, я люблю его.
– Столько же, сколько и самое себя?
– О, гораздо больше, – отвечала она с убеждением.
– Если так, ты спасешь его. Поди по всему миру и проси всякого, чтобы он отказался, в пользу твоего мужа, от частицы своей жизни. Каждый день или каждый час, пожертвованный тебе таким образом, прибавит к дням твоего дорогого больного.
Молодая женщина поблагодарила апостола и отправилась в путь. Она верила тому, что есть добрые люди на свете и что муж ее спасен. Но у всех она встречала только отказ.
Одни принимали ее за сумасшедшую, другие с бранью отталкивали ее».
На этом месте рассказа припадок заставил Лили прервать речь, и я не услышал конца из ее уст, но пятнадцать лет спустя после ее смерти я прочитал этот конец в одной из оставшихся после нее тетрадей. Вот что он гласил:
«Пошла бедняжка к богатому купцу, с той же просьбой, на которую он ответил вопросом: сколько она заплатит ему за каждый день или месяц, пожертвованный им? У несчастной не было денег. Римский солдат, к которому она потом обратилась, напротив, предложил ей денег, но от части своей жизни не хотел отказаться.
Встретился ей один из десяти прокаженных, исцеленных когда-то Сыном Божиим, она стала его молить именем Спасителя, но и он прогнал ее жестоко.
Священник, к которому она прибегла, пришел в негодование, обвинял ее в колдовстве и грозил побить ее камнями. Наконец она узнала, что в Иерусалиме живет богач, пресыщенный всеми благами земными и не знавший, что делать со своим временем. К нему направила она свои стопы. Она нашла его окруженным великолепием, роскошью, прелестными рабынями, сидящими у его изголовья. Но ничто не останавливало ее внимания, она прямо заявила о своем желании.
– За что пожертвую я тебе своей жизнью? – ответил ей баловень судьбы. – Ты мне взамен ничего не дашь, ступай, оставь меня!
Наконец она еще попытала счастья у саддукея, у того самого юноши, который спрашивал Христа, что ему делать, чтобы спастись и впоследствии последовал учению саддукеев. Он не верил в будущую жизнь и потому дорожил настоящей. С новым отказом молодая женщина вернулась домой, разбитая горем и разочарованием. С горькими слезами она бросилась на пол и долго оставалась неподвижной, как вдруг озарила ее блестящая мысль и она побежала к апостолу.
– Что, дочь моя? – спросил он ее добродушно.
– У людей нет милосердия, – ответила она.
– Справедливо молвила ты, милосердие только у единого Бога.
– Да, к Нему-то я и хочу прибегнуть. Я поняла, что, будучи молода, я сама могу пожертвовать частью своей жизни. Я готова отдать ее всю, чтобы только спасти мужа, – говорила она.
– Утешься! – ответил апостол, – ты Богу угодила, и муж твой, и ты будете жить долго и счастливо».
…Погиб!.. Убийственное слово! Неужели я безвозвратно погиб?! Если бы ты знал, если бы мог понять весь ужас такого сознания! Но это невозможно! Спасение еще доступно, не потеряно. Лили любит меня! Может ли она блаженствовать без меня? Еще, быть может, настанет минута, когда ей дозволено будет осенить меня крестным знамением, как я осенил ее при последнем вздохе ее. Умирая, она ведь мне сказала: «Мы скоро увидимся!».
Возможно ли, чтобы Бог допустил ее на смертном одре успокоиться, обманывая себя!
Нет, должна быть еще возможность спасения, до окончательной гибели… безумец!
Зачем я мучу себя напрасным ожиданием…
Последние строки я писал тебе при последних лучах света. Настала тьма, а для меня новое терзание. Находиться как бы в холодном темном погребе, где и воображение замирает и даже не в состоянии представить себе что-либо. Какой-то страх наполняет сердце, грызет его. Казалось мне, что я в руках самого сатаны, а то, что я море, из которого он жестокими руками удил мои прошлые грехи и наконец выудил мое собственное сердце – все это только обман воображения, но, как ребенок, я страшился этих призраков и в душе звал мою мать! Я не умел ее ценить, тогда как она была примерно нравственной женщиной. О! Моя мать, моя мать! Как я рвался теперь к ней, как жаждал ласки ее.
Стало светать – и что же? Я увидел ее перед собою… Здесь, в аду?.. Это довершение всех мучений, верх терзаний! Больше писать не в силах… Прости, мой друг, если я и тебя покидаю. Но какими словами, какими красками возможно описать то, что происходит в душе при виде любимого существа, которое не может меня утешить и для которого и я бессилен что-либо сделать. Невыразимые страдания… Прости… Прости!..

1 2 3 4 5 6 7 8 9